Неприкаянный дом - Елена Чижова

Серебристая обертка – образ ее прошедшего времени. Теперь это модно: ностальгия – главный тренд.

– А себе? – Этот вопрос я задала бы из вежливости. Какое мне дело до ее прошлого…

– Не-ет, ну что вы! – она машет рукой. – Себе – пиво. Тогда еще были ларьки. Иногда нас пропускали без очереди. Раньше все люди были очень вежливые…

На ее месте я сказала бы – отец. Мой отец не был веселым. Время от времени устраивал мне экскурсии. По достоевским местам. Я помню пыль, запах кирпича и известки, вонь, стоявшую над Крюковым каналом. Стены, прокопченные от века.

Я приближаюсь к фотографии, всматриваюсь в его черты: простые, теперь я сказала бы ясные. И все-таки они чем-то похожи. Мой отец не пил пива, но все равно сдувал . Пену советской жизни, которую никогда не называл советской. Для него она была просто жизнь.

А может, дело в одежде: мешковатый костюм, высокие подставные плечи. По моде двадцатилетней давности. У отца тоже был. Мои родители берегли вещи, носили годами. Вещи, висевшие в шифоньере, принимали форму их тел. Где-то я читала: в хорошем английском обществе новые пиджаки не приветствовались. В хорошем советском – тоже. В конце учебного года его костюм сдавали в химчистку. Собираясь на работу, родители не смотрели в зеркало. В жизни, которую они прожили, полагалось быть невидимками…

– А это моя мама…

Полноватая, одетая в цветастое платье. На фотографии она сидит за столом. За ее плечом стоит молодая девушка: светлое платьице, рукава-фонарики, нежный абрис лица.

– Это – вы? – я смотрю внимательно.

Девушка на длинных ногах. Внучка тех, кто выводил неверным почерком: мы – не рабы, рабы – не мы. Ее мать закончила восьмилетку: широкие бедра, короткие крепкие ноги. В третьем поколении все удлинилось и сузилось. Изящные икры, точеные лодыжки: народная внучка, сумевшая превратиться в лань…

– Я, – длинноногая женщина, выросшая из той девушки, кивает смущенно. – После выпускного. Сейчас и не представить. Тогда мне казалось…

Мне тоже казалось. Будто впереди целая жизнь. Такая, как у моих родителей: целая, не разбитая на отдельные отрезки.

Я выхожу из троллейбуса. От остановки протоптана муравьиная тропа. Узкая, двоим не разойтись.

Я уверена, эта женщина была хорошей матерью. Когда ее сын родился, бросила работу, читала ему книжки. Хорошие, самые лучшие. «Там, на неведомых дорожках…» В прошлой жизни мы нашли бы общий язык. Я сказала бы: «Не выдумывайте. У вас очень хороший мальчик: умный, грамотный. Читает книги. Ольга Владимировна, это ваша заслуга. Вы ни в чем не виноваты. Не надо себя винить. Я уверена: вы хотели как лучше. Откуда вам было знать? Это не вы, а я ее упустила – свою единственную дочь…» В ответ она сказала бы: «Не выдумывайте. Татьяна Андреевна, вы тоже хотели как лучше. Это – не ваша вина. Что поделаешь? Такое время. Вы работали как проклятая. У вас не было выбора…»

Обогнув журнальный киоск, я выхожу на финишную прямую.

Отсюда до моей парадной – рукой подать. Скамейка, засыпанная снегом, хохлится горбатым холмиком. С той стороны его разрыли, как будто отъели здоровенный кусок.

– Привет. Вот. Сижу, – он поднимает голову, глаза скользят по темным окнам.

– А где Александра? Вы с ней договаривались? – Обычно он звонит накануне.

Снег покрывает газоны, лежит на бетонном козырьке. Сосульки, похожие на щупальца арматуры, висят над муравьиной тропой.

– Здесь хорошо. Посидим? – его руки взрывают снег, заваливший скамейку. Со стороны он похож на трудолюбивого зверка. Зверка, роющего мерзлую землю.

Кусты, заваленные по пояс, тянут ветки. Отчаянно, как утопающие, потерявшие последнюю надежду. Я чувствую холод, идущий из-под земли. Снег – наша земля, которая никогда не растает.

Сажусь, закрываю глаза. Ни бегемотов, ни зверков… Ни муравьиных троп, ни самых дорогих магазинов. Шестеренки, работающие в моих мозгах, шуршат все тише и тише, сбавляя обороты. По рукам разливается тепло. Когда-нибудь, потом, когда нас всех раскопают, это станет нормальной жизнью. Все привыкнут, перестанут удивляться. Счастье, что жить в эту пору прекрасную…

– Как ты думаешь, – я вскидываю голову. Мне не хочется замерзать до смерти. Или становиться обломком, который когда-нибудь раскопают. – Кем лучше: волком или овцой?

Я понимаю: это – детский вопрос. Как будто мы – не родители взрослой дочери, а просто мальчик и девочка, которые встретились во дворе. В детстве мы играли в простые игры: прятки, вышибалы, пятнашки… Дотемна, до самых родительских криков – пока не позовут. Меня – детдомовские родители, которые давным-давно умерли. Его – несгибаемая коммунистка, которая до сих пор жива.

– А я пробовала.

Он поворачивает голову:

– Ну, и как? Понравилось?

За гремучую доблесть грядущих веков,

За высокое племя людей

Я лишился и чаши на пире отцов,

И веселья, и чести своей.

Мне на плечи кидается век-волкодав,

Но не волк я по крови своей…

Он читает на память, покачиваясь взад и вперед. Как безумный раввин, впавший в литературную ересь. Стягивает кроличью шапку, промокает лицо. Словно эти строки не впечатаны в его память, а выведены свежими чернилами – только что, на моих глазах, прямо по обветренной коже. По щекам, по переносице, по лбу.

– Разве можно сравнивать? То и это . Теперь – вегетарианские времена.

– Слава богу, – он кивает, соглашаясь. – Счастье, что дожили.

«Если здесь животное царство, значит мы – другие животные. Особого вида. Со своей цепочкой эволюции, которая зашла в тупик».

– Дожили. Только оказались бывшими.

– Кто-то же должен, – он пожимает плечами. – Когда времена меняются, это нормально. Раньше – другие. Теперь вот – мы.

– Раньше, это когда? – я уточняю деловито.

– После Великой Октябрьской социалистической революции, – он морщит обветренные губы. – Согласись, не самая дурная компания.

– Мне кажется… Александра выходит замуж. За Виктора, Яниного сына.