Любовь негодяя - Мария Бушуева

Иван сидел на крайней скамейке. Его выцветшие джинсы, ветровка и кепка — вся одежда молодого обычного парня — контрастировали с его багровым немолодым лицом и седым, коротко подстриженным чубом. Сирень клубилась за его спиной, обнимая с двух сторон скамейку. Казалось, из фиолетового дыма сейчас появится сказочный джин…

И опять я удивилась: неужели уже май? Или еще май?

Что происходит со временем в этом странном городе, полным нелепых и пугающих людей?

— Рассказывайте! — Иван приподнялся, приветствуя меня. — Опять какое-нибудь полотенце?

Я подробно описала ему разговор в Агентстве недвижимости.

— Или я сошла с ума и у меня провалы в памяти — или здесь что-то не так!

Помятое зеленым змием, когда-то симпатичное лицо Ивана приняло самое серьезное выражение, на какое только было способно. Но настоящего испуга или удивления почему-то в не е прочитывалось.

— Оформил дарственную? Первый раз слышу! Ну старикан, ну…

— По-моему вы не о том, — прервала я его с досадой. — Объясните мне, Василий Поликарпович, что… и в самом деле, он умер?

— Ну, как вам сказать, Анна…

Анна. Что же. Значит, так. В моем мозгу точно прошумела листва. Так. Так.

— …он, в общем-то, и — исчез. — Иван развел руками с растерянной улыбкой. Она так не соответствовала его ответу, что я мгновенно вспомнила телепередачи об алкоголизме, в которых наркологи, с интеллигентскими бородками и красными глазами, весело твердили о том, что у пьяниц искажаются все чувства и ждать от них нормальных эмоциональных реакций совершенно бесполезно.

По лицу Ивана по-прежнему блуждала непонятная улыбка.

— Когда исчез? По— моему еще вчера… или…в общем я видела его совсем недавно! Он наоборот — нашелся. Он сказал мне, что лежал в больнице, обследовался

— Э, да когда это было, — поморщился Иван. — А теперь — фьють! — и пропал.

— Так в милицию надо заявить, — сказала я.

— Обижаете! — Иван резко вскочил со скамейки. — Вы имеете дело, между прочим, с экспертом-криминалистом! В милицию! Да вы! А! — Он с каким-то детским отчаяньем махнул рукой и побежал по аллее.

Я тоже встала и смотрела ему вслед, пытаясь понять: что это — инфантильная обида и дурацкие поведение пьяницы или намеренная хитрость? А если старик написал дарственную на него? Ведь, кажется, у Василия Поликарповича никого не было?

Минуты через три Иван вернулся: он бежал быстро, но забавно семенил. И затормозил возле меня, разбрызгав вокруг тяжелых старых кроссовок фонтанчики мелкого серо-желтого гравия. Ну точно ребенок!

— За сигаретами бегал, — объяснил он, как ни в чем не бывало. И снова плюхнулся на скамейку.

Я тоже присела.

— Подозрительно, все подозрительно, — заговорил он, закуривая. — Похоже, что кто-то из тех, кожаных, которые к нему таскались, уговаривая квартиру продать, и его… того… А предварительно напоили, точно напоили и вырвали дарственную. А в агентстве у них свой человек. Или вообще все свои. Ай-яй-яй! — Он по-бабьи всплеснул руками. — Ведь затаился старый дурак, ничего мне не говорил… Только от вас я и узнал тогда, что к нему ходит покупатель. Все. Крышка старому. Поверьте моей интуиции.

Тюльпаны краснели уже зловеще.

И чернели узкие злые щели тюльпанов желтых.

Так значит амба, так значит крышка.

— Певца Рубашкина помните? — Вдруг спросила я, поднимаясь. — Приятный голос.

— Голос? — Иван насторожился. — Вы говорите — голос?

— Да, а что такое?

— Мне сейчас послушался голос моей покойной жены.

— И что же она сказала?

— Да чушь какую-то, — он сделал вид, что хочет отмахнуться от своего дикого признания, но я видела: ему просто не терпится меня огорошить. — Она сказала: женись на Анне. И… — Он поглядел на меня снизу вверх. — еще добавила: «Иначе тесть Филиппова ее погубит».

— Тесть Филиппова?!

— Все. Больше ничего. — Он был страшно бледен, на лбу искрились капли пота