Муравечество - Чарли Кауфман

Мне как-то и в голову не приходило, что Солнечную Радугу можно найти, а вот поди ж ты. Ее не-клоунское имя — Эмбер Херст, и она — член клоунской артели секс-позитивных феминисток под названием «В цирке только девушки». Они родом из Энн-Арбора и занимаются клоунадой сугубо для женщин по всему Верхнему Среднему Западу и немного по Нижнему. Эмбер Херст — гордая лесбиянка, встречается с Дианой Элейн Пэджетт, также известной как клоунесса Искорка. Я прикидываю варианты. Солнечная Радуга все еще может быть моей — в том смысле, в котором уже стала моей, в царстве фантазии. В интернете есть семнадцать ее фотографий в соблазнительных позах и разных стадиях обнаженности. С ними я смогу годами создавать фантазии о наших отношениях. Однако есть и другая возможность — сейчас, на третий день конвента, привлечь к реализации моих фантазий соседку: возможно, завести какой-нибудь обычный разговор о клоунах, затем отпустить какой-нибудь безобидный комплимент ее технике грима — вроде как прощупать почву — и в зависимости от проявленного интереса предложить вместе выпить. Если согласится, я скажу, что выпить мы можем только прямо после работы, потому что позже у меня встреча, затем предложить оставить клоунский грим, чтобы сэкономить время. А там видно будет.

Я набираюсь смелости и заговариваю с клоунессой. Оказывается, ее зовут Лори, и когда-то она работала в бродячем цирке с каким-то там названием (я не особо слушал), а потом стала слишком стара для профессиональной клоунады. Карьеры клоунесс — как и гимнасток, и балерин — недолговечны и завершаются, когда им становится чуть за двадцать. Это невероятно несправедливые, двойные сексистские стандарты, что мужчина может выступать чуть ли не до восьмидесяти и часто — в паре с неуместно молодыми клоунессами в роли жен. Я соболезную Лори, которая в свои тридцать все еще достаточно привлекательная клоунесса. Кажется, этим я зарабатываю пару очков и приглашаю ее выпить после работы. Прямо после работы. Она соглашается.

— Меня немного смущает, что я сижу в баре в полном гриме, — говорит Лори.

— Ну что ты. Ты самая обаятельная женщина в заведении. Как среди клоунесс, так и нет.

— Хорошо, — говорит она. — Спасибо.

— Скажи, что ты конкретно за клоунесса?

— Ты хотел сказать, что я была за клоунесса.

— Нет. Я настаиваю на том, что ты все еще клоунесса в самом расцвете сил. Я считаю, что принудительный выход на пенсию для клоунесс — это национальный позор.

Она улыбается.

— Ну, таких, как я, называют «жонглирующие инженю».

— Ты жонглируешь?

— Да. Я — мастер падать на задницу и делать трюки с ведром конфетти.

Я осторожно поправляю член.

— Я люблю клоунов, — говорю я. Чтобы прощупать почву. Если она поймет меня неправильно (то есть правильно), смогу правдоподобно выкрутиться.

— Правда? — говорит она.

Понятия не имею, как именно она меня поняла. Из-за клоунского грима сложно разглядеть нюансы мимики. Она вечно улыбается, как чудовище из ада.

— Правда, — говорю я.

— Ох, — говорит она. — Я слишком старая для этого грима! Я убого выгляжу.

— Нет, — говорю я, вскользь, быстро касаясь ее руки.

Пауза.

— Ты где-то здесь недалеко живешь? — спрашивает она.

— У меня довольно маленькая квартира.

Не хочется ей говорить, что у меня нет кровати, на случай если я неправильно ее понял, но я пытаюсь намекнуть. Полагаю, заниматься сексом в моем спальном кресле будет неприятно.

— Студия?

— Очень маленькая студия. У меня даже места для кровати нет! Представляешь? Вот настолько маленькая!

— Ox, — говорит она. Она разочарована? Моя бедность вызывает у нее отвращение? Будь проклят чудовищный грим. Совершенно не дает прочесть ее эмоции.

— А ты как? — спрашиваю я. — Далеко живешь?

— Западная 50-я, квартира на весь этаж. Неловко признаваться, но с квартирой мне помогают родители.

Она говорит, что мне вовсе не стоит стыдиться бедности.

— Мило, — отвечаю я. — Прекрасно, когда есть родители.

— Скажи, а? — говорит она и смеется.

Я смеюсь. Несколько минут мы в неловкой тишине потягиваем наши напитки. Затем снова смеемся. Затем снова замолкаем. Все это очень странно.

— Хочешь посмотреть? — наконец спрашивает она.

— Посмотреть на что? — говорю я, все еще стараясь избежать оплошностей.

— Ох, — говорит она.

Кажется, я ее обидел, хотя на лице у нее все еще красуется огромная, красная, нарисованная улыбка. Я что, все испортил, пытаясь притвориться, что не понял ее приглашения? Я иду в наступление.

— А, так ты про квартиру? — говорю я.

— Эм-м, — говорит она. — Знаешь, я даже не знаю. Просто подумала, тебе будет интересно увидеть квартиру на весь этаж в здании с довоенной проектировкой. Если, конечно, любишь архитектуру.

— Я не большой фанат архитектуры…

Зачем я это сказал? Просто вырвалось. Просто не хотелось, чтобы она подумала, будто я фанатею от архитектуры. Не знаю, почему мне было так важно прояснить этот момент. Просто хотелось выглядеть нормальным. Зря.

— А, ну ладно, — говорит она.

— Но знаешь что? — продолжаю я. — Мне нравится Западная 50-я.

Что это вообще значит? Что я пытаюсь сказать? Надеюсь, она не станет уточнять.

— О, правда?

Кажется, она взволнована. Это многообещающе.

— Да, Западная 50-я — это десять кварталов прекрасных зданий! — добавляет она.