Китайские дети - Ленора Чу

Порядковый номер Цзюнь-Цзюня 139782900432…

Итого у него 385 баллов.

У себя в гостиной в Шанхае я сглотнула. «Сколько нужно для хорошей старшей школы?» – спросила я. «Пятьсот», – ответила Лорен. Цзюнь-Цзюнь безнадежно недобирал, и обходной вариант с доплатой за баллы вряд ли пригодится.

Вскоре Лорен с мужем уже вернулись в Шанхай, их дела в провинции закончились. Думали, может, взять Цзюнь-Цзюня с собой, но мысль о собственном восемнадцатилетнем сыне как рабочем-мигранте оказалась невыносимой.

– Но вы же сами в восемнадцать лет вышли на работу, – деликатно напомнила я ей, когда она пришла осенью повидаться. На ней была черная блузка из просвечивавшей сетки с блестками, броский наряд мигрантки в большом городе, желающей показать, что она при деньгах.

– Да, но он мой сын, – ответила Лорен, глядя куда-то мне за плечо.

Она записала Цзюнь-Цзюня в профтехучилище-интернат в Цзинсяне. Это заведение было своего рода фабрикой – из тех, что с удовольствием взимают мзду с родителей, чьи дети провалились на экзаменах, и кто все еще надеялся, что дети доберутся до экзаменов в колледж. Мальчику предстояло коротать время в трехлетнем колесе подъема в шесть утра, двенадцати часов учебы и еще двух часов домашней работы и отбоя – таков конвейер подготовки к гаокао.

Если бы эту историю можно было изложить в понятиях статистики, Цзюнь-Цзюню вряд ли светит колледж первого или даже второго эшелона, но я понимала, что Лорен в восторге и от простой отсрочки дня, когда ее сын вынужден будет влиться в ряды рабочих-мигрантов. Стоимость обучения составляла 700 юаней в месяц.

– Неплохо! – воскликнула я.

– Да, – отозвалась она, – но в массаже сейчас большая конкуренция по Шанхаю. Многие мои старые клиенты уехали из города.

– Терпение, – сказала я, взывая к качеству, которое в Китае, похоже, никто не ценил. – Потихонечку пробьетесь.

Лорен глянула в окно нашей гостиной. Воздух в тот день был не очень загрязнен, солнечные лучи просачивались в комнату и посверкивали на блестках у нее на блузке.

– Есть надежда, – сказала она.

* * *

Моего двухлетнего сына Лэндона в «Сун Цин Лин» не приняли.

– Это я виновата, – сказала я Робу после того, как стало ясно, что я собственными руками ввергла нас в неприятности, из-за которых добыть справку о приеме не удастся никак. Я упорствовала из принципа, и из-за авторитарных замашек образования почва вновь ушла у меня из-под ног.

Наш детсад предлагает занятия для одно- и двухлеток под названием циньцзыбань, или детско-родительская группа. Это дорого – примерно шесть тысяч долларов в год за ерунду в виде двух занятий в неделю, – и многие считают его способом отъема дополнительных денег у родителей. Многие мои знакомые платили эти деньги, но к занятиям относились либо как к светскому времяпрепровождению, либо посещали как попало. Заметной прямой пользы ребенку от этого не было.

Я считала, что подобный расклад нравственно сомнителен.

К сожалению, замдиректора Си настояла, что я должна заплатить взнос за родительскую группу, чтобы застолбить место для Лэндона в дальнейшем, когда через год ему идти в садик по-настоящему.

Я восстала.

– Не хочу я отдавать его в сад раньше трех-четырех лет, – сказала я замдиректора Си. Мы натолкнулись друг на друга на Большой зеленке, когда я забирала Рэйни.

– Вы обязаны заплатить за детско-родительский курс, чтобы зарезервировать место на будущее, – повторила Си. К тому времени мы с Робом уже воевали против угроз, направленных на Рэйни в тихий час, – что его заберет полиция, – и я не намерена была сдавать моего второго драгоценного ребенка в «Сун Цин Лин».

Промотаем год с небольшим. Рэйни уже приспособился, мои сердце и ум договорились друг с другом, и мы решили остаться в китайской системе и в случае с Лэндоном. Я встретилась с замдиректора Си для продолжения беседы.