Комната с привидениями - Чарльз Диккенс

— Он болен? — спросил я с замирающим сердцем.

— Да смилуется над вами Господь, мой ягненочек! — произнес славный Месрур, опускаясь на колени, чтобы я мог припасть головой к дружескому плечу. — Ваш папа умер!

При этих словах Гарун аль-Рашид обратился в бегство, сераль исчез, и с того мгновения я никогда более не видел ни одной из восьми прекраснейших дочерей земли.

Меня забрали домой, где царила не только смерть, но и долги, и все пошло на распродажу. Некая неведомая мне сила под названием «скупка» облила мою кроватку таким презрением, что пришлось положить туда еще и медную лопаточку для угля, вертел и птичью клетку, чтобы все вместе это создало лот, а потом он пошел с молотка за ломаный грош и старую песню. Я слышал, как об этом говорили, и все гадал, что же это за песня такая и до чего же, должно быть, грустно ее петь!

А потом меня послали в громадную холодную неласковую школу для взрослых мальчиков, где и еда, и одежды были тяжелые и скудные и ни того ни другого не хватало вдоволь; где все ученики — и большие, и маленькие — были грубы и жестоки; где мальчишки знали про распродажу абсолютно все задолго до того, как я туда поступил, и постоянно распрашивали меня, во сколько меня оценили и кто меня купил, и вопили мне: «Раз… два… три… продано!» Я никогда и никому даже шепотом не сообщал в этом гнусном месте, что некогда был Гаруном и владел сералем: ведь я знал, что если хотя бы упомяну об этом, то мне придется так худо, что уж лучше будет сразу броситься в грязный пруд возле площадки для игр, вода в котором напоминала на вид тухлое пиво.

Увы мне, увы! С тех пор как я поселился в детской, друзья мои, ее не посещал никакой призрак, кроме призрака моего же собственного детства, призрака моей невинности, моей наивности. Много раз преследовал я этого призрака, но никогда мои широкие взрослые шаги не могли догнать его, мои большие взрослые руки — его коснуться, а взрослое сердце — вновь ощутить всю былую его чистоту. И вот теперь вы сами видите, как я стараюсь идти по жизни бодро и радостно, насколько это удается мне, обреченному брить в зеркале постоянно меняющихся клиентов, а также ложиться и вставать со скелетом, назначенным мне в пожизненные спутники на этой земле.

Призрак садовой комнаты

Мой друг и поверенный задумчиво потер свое лысое чело — надо сказать, удивительно похожее на шекспировское, — точь-в-точь как потирает его в тех случаях, когда я обращаюсь к нему за профессиональным советом, и, ухватив солидную щепотку табака, сообщил:

— Мою спальню посещал призрак судьи.

— Судьи? — воскликнули мы все хором.

— Именно. В парике и мантии он сидит на судейской скамье во время сессии. Когда мы расходимся по комнатам на ночь и я присаживаюсь перед сном в удобное белое кресло у камелька, порой вижу и слышу его. Я никогда не забуду рассказ, что поведал он мне, как ни на миг не забывал с тех пор, как впервые услышал.

— Значит, вы уже видели и слышали этого судью раньше, мистер Андери? — спросила моя сестра.

— Частенько.

— То есть он никак не связан с этим домом?

— Нет-нет. Он то и дело возвращается ко мне в часы праздности и досуга, и история его преследует меня неотступно.

Мы все, как один, тут же потребовали рассказать эту историю, чтобы в дальнейшем она могла преследовать также и нас.

— Он почерпнул ее из своего судебного опыта, — предупредил мой друг и поверенный, — и она выдержана в судейском духе.

Слова эти относились, разумеется, не к новой понюшке табака, которая их сопровождала, а к истории, которая за ними воспоследовала.

В самом начале нашего века на маленькой ферме в северном округе Йоркшира поселилась некая достойная чета по фамилии Хантройд. Они поженились уже на склоне лет, хотя и начали водить дружбу на заре юности. Натан Хантроид был батраком на ферме у отца Хестер Роуз и сделал ей предложение, однако родители ее в ту пору придерживались мнения, что она может сделать партию и получше, поэтому, даже не посоветовавшись с дочерью, с высокомерием отвергли Натана. С горя молодой человек покинул родные края, порвав со всеми своими былыми связями, и вот когда ему уже перевалило за сорок, его дядя оставил ему небольшое наследство, которого хватило бы на то, чтобы обзавестись маленькой фермой да еще и положить остаток в банк на черный день. Одним из последствий этого завещания стало то, что Натан начал подыскивать себе жену и хозяйку, но занимался этим спустя рукава, покуда в один прекрасный день не услышал, что его старая любовь, Хестер, отнюдь не процветает в богатом замужестве, как он всегда полагал, а напротив, служит прислугой в городке Рипон. Отец ее обанкротился и попал на старости лет в работный дом, мать умерла, единственный брат в поте лица трудился, чтобы прокормить большую семью, а сама Хестер стала простой служанкой, к тому же не слишком привлекательной (ей уже исполнилось тридцать семь). Услышав о таком повороте колеса Фортуны, Натан испытал что-то вроде угрюмой радости (которая, к его чести, длилась не больше пары минут). Впрочем, знакомому, который сообщил ему об этом, он не сказал ничего вразумительного, как не обмолвился об этом и никому другому, но через несколько дней он, одетый в свой лучший воскресный костюм, постучался в дверь черного хода миссис Томпсон в Рипоне.

В ответ на добрый стук, какой только могла издать его добрая дубовая палка, на пороге появилась Хестер. На мгновение воцарилась тишина. Натан изучал лицо и фигуру своей первой любви, которую не видел более двадцати лет. Былая миловидность юности совершенно покинула Хестер, и она стала, как я уже упомянул, не слишком привлекательной и простоватой на вид, зато по-прежнему обладала чистой кожей и ясными милыми глазами. Фигурка ее не была уже такой пухленькой, как раньше, но ее аккуратно обтягивала бело-голубая сорочка, стянутая вокруг талии завязками премилого белого фартука, а короткая красная шерстяная юбка демонстрировала аккуратные ножки. Бывший ее возлюбленный не стал впадать в восторженный экстаз, а просто сказал себе: «Подойдет», — и приступил прямиком к делу.

— Хестер, ты, кажись, меня не узнала. Я Натан. Твой отец вытурил меня, когда я посватался к тебе: на Михайлов день как раз двадцать лет