Правила одиночества - Самид Агаев

Понятно, что старослужащие болезненно относились к таким вещам. Парсаданов просто поставил на место одного из таких выпускников.

Разбитая пятка в горном климате скоро нагноилась. Ногу разнесло так, что в сапоге она не умещалась. Никаких поблажек из-за этого не было, максимум, до чего снисходили сержанты — отпускали на перевязку в санчасть. Бинт и мазь Вишневского. Ислама посылали на все виды работ без исключения, на строевых занятиях он ковылял в последних рядах, но ковылял. В Манглиси был нездоровый климат — возможно, из-за недостатка кислорода все занозы, царапины, ссадины моментально превращались в незаживающие гнойники. От этого страдали практически все новобранцы: на руки курсантов больно было смотреть. Однако Ислам нашел средство против напасти: при каждом удобном случае он шел в умывальник и мыл руки с мылом. Все болячки у него вскоре исчезли. Но в армии у гигиены есть одна особенность. Некий майор из хозчасти — интендант, говоря по-военному, — отбирая бойцов для своих нужд, всегда брал «сачков» и «белоручек» в воспитательных целях. Стоя перед строем, он приказывал вытянуть руки вперед. Таким образом, первым «белоручкой» оказывался Ислам.

Командиром отделения, непосредственным начальником Ислама, был младший сержант Джумабаев, маленький, кривоногий (видимо, генетически) киргиз, с типичным приплюснутым лицом степняка: скуластый, смуглый, узкоглазый. Он любил проводить инструктаж, перед заступлением в караул прохаживался перед строем, мусоля мундштук сигареты толстыми губами, время от времени выплевывая длинную белую слюну на плац. Ислама Джумабаев невзлюбил сразу. Все бреши, возникающие непосредственно в рядовом составе, занятом в нарядах на хозработах, затыкал Ислам. Неприязнь Джумабаева объяснить было трудно, но придирался он постоянно.

В караульный взвод Ислам попал добровольно: спросили желающих (нехарактерно), и он вызвался, посчитав, что лучше бодрствовать с автоматом в руках, чем выполнять грязную работу. Взяли не всех — только тех, кто оказался в состоянии рассказать своими словами содержание статей караульного устава. Именно тогда Ислам удивил экзаменатора тем, что запомнил наизусть полтора десятка статей, о чем не преминули доложить старшине. Ислам прельстился тем, что, согласно уставу, солдат перед заступлением в караул должен отдыхать не менее двух часов. Но этот закон оказался не лучше других российских законов, жестокость которых нивелируется необязательностью их выполнения. Заступать в караул приходилось после хозработ без промежуточного отдыха, в промокших сапогах. Грузия — страна с благоприятным климатом, но в горах снег выпадает уже в ноябре. Солдатские сапоги промокали так, что при сгибе из кирзы сочилась слеза, и то, что стоять приходилось в них ночью, когда лужи затягивало ледком, бодрило необычайно. Караульный маршрут, то есть обход всех постов, составлял несколько километров — иначе говоря, караульный, сменившись с поста, не мог самостоятельно прийти в караулку, даже если она была за забором — он должен был вместе со всеми обойти все посты и вернуться вместе с компанией.

Глубокая ночь, спать хочется смертельно. Но в караулке спят единицы, каждый занят своим делом: кто учит устав, кто чистит оружие, кто моет полы. В уставе караульной службы сказано, что, отстояв на часах сто двадцать минут, боец, вернувшийся в караулку, должен два часа посвятить самосовершенствованию, а следующие два отдыхать — спать, грубо говоря. Но не тут-то было: даже если вы могли воспроизвести вслух все статьи караульного устава (подменять слова нельзя), то начальнику караула или его заму вдруг ударяла в голову моча, или попадала под хвост шлея, или ему необходимо было разогнать сон. Он командовал: «Пожар в караульном помещении!» Сие означало, что все, в том числе и немногие спящие счастливчики, прикорнувшие на жалкие 5-10 минут, должны были как ошалелые бежать за песком к пожарному стенду, нещадно засыпать доведенные недавно до блеска полы, заливать все водой и, таким образом разведя немыслимое свинство, начинать уборку заново. И тогда тот, кому пора было на пост, считал, что ему повезло, — несмотря на то, что поспать не удалось, не все так плохо в жизни. Из комнаты отдыха доносится храп немногих счастливцев, допущенных ко сну.

Первые дни полны курьезов. Шолом, огромный сероглазый еврей из Баку, мастер спорта по боксу, сломался в первую же ночь. Он стоял на посту у знамени полка. Разводящий застал его спящим, прямо на полу, на красном половичке. На построении роты командир вывел его из строя и торжественно пообещал сгноить в карауле. Но судьба распорядилась иначе: через какое-то время начальство узнало о том, что в учебке прозябает действующий спортсмен, и Шолома быстро перевели в спорт-роту в Тбилиси, защищать честь Закавказкого военного округа. Этот пост был хорош тем, что находился в помещении, караульный не мерз, стоял в тепле, но там нельзя было двигаться — как у мавзолея Ленина, поэтому солдат по фамилии Лапиков наделал прямо в штаны.

Другой солдат, дагестанец Атциев, поступил иначе. Он, находясь на посту в автопарке, воткнул автомат штыком в землю и скинул штаны. В этой позе его застукал начальник штаба. Кстати, к обоим этим случаям начальство отнеслось снисходительно.

Чаще всего Исламу приходилось стоять на посту № 4. Там находилась спецтехника. Через дорогу, в пятидесяти метрах, была расположена пекарня. Запах свежеиспеченного хлеба и на сытого человека действует определенным образом, но влияние его на полуголодного солдата было вовсе одуряющим — иначе говоря, пытка совершалась и голодом, и холодом.

Тем не менее, на этом посту произошел случай, о котором Ислам всегда вспоминал с улыбкой благодарности. К территории примыкал забор частного двухэтажного дома. Дело было ранней весной, как-то дежурство Ислама пришлось на праздник Пасхи. Грузины ее шумно отмечали: допоздна в окнах горел свет, слышен был смех, шумные голоса. Шел мелкий дождь, и Ислам, нахохлившийся, продрогший, стоял под деревянным навесом, предаваясь воспоминаниям о былых днях.

В доме хлопнула дверь, на освещенной открытой веранде показалась девушка. Через некоторое время вернулась в дом, бросив взгляд на Ислама. В свете фонаря, висевшего на телеграфном столбе, его фигура была хорошо видна сверху. Минут через десять она вновь появилась, накинув на голову дождевик, спустилась вниз и приблизилась к изгороди. В руках у нее был какой-то сверток. «Солдат, — позвала она, — модияк[30]». Здесь надобно пояснить, что по уставу караульный не должен вступать в разговор ни с кем, кроме непосредственного начальника караула, разводящего или лица, знающего пароль. Со всеми остальными общение сводится к словам типа «стой», «кто идет?», «пароль» и т. д. Но, понятное дело, с грузинской девушкой он так поступить не мог. «Модияк, модияк», — повторяла она заговорщицки и нетерпеливо. Ислам огляделся, поправил лямку автомата и подошел.

— Возьми, — сказала девушка и протянула ему сверток.

— Что вы, нам нельзя, — расстраиваясь, сказал Ислам. В кои-то веки на него обратила внимание девушка, и ей приходится отказывать! А если это любовь?

Сверток он все же взял. Девушка довольно улыбнулась и убежала. Ислам почему-то вспомнил «Бэлу» Лермонтова и развернул бумагу. В ней лежали аккуратно нарезанный шмат грудинки, круг сулугуни, хачапури, лаваш, зелень и… (многоточие хотелось вести до бесконечности) пол-литра чачи. Конечно, Ислам был несколько разочарован тем, что романтическое происшествие вдруг обрело гастрономическую составляющую, но чувство благодарности к незнакомке от этого не уменьшилось.