С того света - Бернард Вербер

Она сдвигает очки на кончик носа.

– Признаться, ты не принадлежишь к авторам, на которых я готова молиться. Совершенно не принадлежишь! Мне не нравится твой стиль, он слишком сухой. Твои фразы коротковаты. Ты переходишь к главному, лишая читателя удовольствия прогулки по сюжетным закоулкам. Метафор маловато. Где поэзия? Я уж не говорю о твоих концовках. Это вообще беда, Габриель! Почему такое невнимание к финальным сценам? Твоя сильная сторона – воображение, тем не менее твоим концовкам недостает смелости. Они такие предсказуемые! Во всех твоих романах, как бы ты ни гордился своими внезапными откровениями, я быстро угадывала, чем все кончится!

Габриель не знает, что ответить, и набирается терпения, стоя с покаянно прижатой к груди рукой.

– Конечно, ты не единственный, у кого не получаются концовки: это общий недостаток авторов остросюжетных романов. А ведь финал – это главное, Габриель. Это как торжественный момент, когда фокусник извлекает из шляпы кролика: только бы его не прозевать!

– Мне очень жаль. Если бы я знал, что у меня есть такая высокопоставленная читательница, как вы, то, конечно, уделял бы гораздо больше внимания развязкам…

– Ладно, не буду к тебе слишком сурова. Ты должен видеть во мне требовательную читательницу, не более того. К тому же в некоторых твоих романах с концовками все в порядке. Мне нравится, когда разгадка есть уже на первых страницах, но читателю не полагается ее замечать. Это принцип отвлечения внимания, которым пользуются все фокусники.

Она сажает на трон собаку и парит по своему собору из аметистового хрусталя. В одном углу в стенах отражаются печатные страницы, она направляется туда.

– Давай я еще расскажу тебе о своих впечатлениях «небесной» читательницы. Должна сказать, что среди твоих достоинств я больше всего ценю то… то, что ты забавный. Впервые я засмеялась, когда твой лейтенант Лебедь задался вопросом, не является ли он персонажем романа. Забыла, как это называется…

– Сталкивание в пропасть.

Метратон посмеивается, вспоминая это место. Потом прикасается к кварцу, поверхность которого похожа на экран со страницами.

– Еще мне понравилось место во втором томе, когда от лейтенанта Лебедя уходит невеста, потому что она только через год испытала первый оргазм и он зол на нее за это. Это так… человечно. Ты уловил фундаментальные элементы в душах ваших современников: они – ходячие парадоксы, противоположность тем, кем притворяются. Забавно наблюдать за этим отсюда, еще смешнее читать об этом у тебя.

– Спасибо.

– Как только мои «сотрудники в невидимом мире» узнали, что я интересуюсь тобой, они завалили меня информацией о тебе. Твоя жизнь превратилась в роман с продолжением. Ну, или в детективный сериал, от которого не оторвешься. Твои решения были такими удивительными, такими оригинальными, такими… чудны́ми.

Метратон опять опускается на свой хрустальный трон, пудель принимает свою излюбленную позу у нее на коленях.

– Отчего у тебя развился талант? Ты страдал из-за того, что вы с Тома братья-близнецы, из-за того, что стремился любым путем продлить жизнь своего деда, из-за пренебрежения к твоим журналистским открытиям, из-за того, что у тебя чуть не отобрали лицензию, из-за невнимания к твоему труду романиста. Все это превратило тебя в бунтаря, вдохновенного бунтаря.

– Получается, без страданий не бывает творчества?

– Бывает, но редко. Один из моих любимых живописцев, англичанин Уильям Тернер, был счастлив в браке, богат и знаменит, тем не менее все время искал обновления, оригинальности, вдохновения.

– Если я должен перевоплотиться, то это именно то, чего я хочу: творить без боли.

Старушка в берете с розовыми помпонами долго молчит, пристально глядя на своего собеседника.

– Кто меня убил? – выпаливает Габриель.

– Наконец-то! Я все ждала, когда ты решишься об этом спросить. Ведь именно ради этого я разрешила тебе меня навестить.

– Кто?

Она гладит пуделя.

– Я.

Габриель не верит своим ушам. Метратон снова выдерживает долгую паузу.

– Идея убить тебя, – начинает она, – посетила меня при чтении одного из твоих рассказов. Называется «А в конце оказалось, что убийца – я». Там в кои-то веки все отлично: и название, и, главное, развязка. Прочла и думаю: «Что, если бы его убила я?»

Метратон хохочет.

– Помнишь сюжет рассказа? Убийство в замкнутом пространстве, куда никак не проникнуть: ни двойных стен, ни двойного потолка, ни двойного пола. В твоем рассказе убийцей оказывается ангел, то есть кто-то вроде меня. Отчего бы, думаю, не позволить себе типичный для живых поступок – убийство?

Метратон все больше веселится.

– Учти, я сделала это только ради тебя. Считай это привилегией: некто из Верхнего Астрала снизошел до смертного! Это уникальное событие, и в центре его оказался ты!

– Но зачем???

– Пришлось тебя убить из-за твоей последней рукописи, «Тысячелетнего человека». Ее нашли мои администраторы, и я ее прочла, прежде чем ты ее издашь, потому что оказалось, что тебя случайно посетили чересчур… авангардные мысли. В этом романе ученый создает центр, где продлевает жизнь при помощи генов трех животных: голого слепыша – для победы над раком и инфекциями; аксолотля – для пересадок и замены любых поврежденных органов; галапагосской черепахи – для предотвращения старения. Припоминаешь?

– А как же!

– Проблема в том, что своим случайным вдохновением ты попал в самую точку. Твоя потенциальная аудитория – миллион читателей на один роман. В этом миллионе наверняка окажутся ученые. Достаточно, чтобы хотя бы один проверил предложенную тобой формулу и убедился, что она работает! Ты думал, что пишешь научную фантастику, а на самом деле при помощи воображения и интернета нашел ответы на вопросы, ставившие в тупик серьезных ученых, застрявших в своих узких дисциплинах!

– Это и есть назначение фантастики: предугадать, каким будет мир, прежде чем он изменится. Жюль Верн описал полет на Луну за сто лет до того, как он состоялся.

– Да, но это не внесло фундаментального изменения в судьбу его вида, он лишь прокомментировал уже начавшееся развитие, тогда как ты забежал слишком далеко. Сейчас средняя продолжительность жизни в Европе – 80 лет. Все больше людей доживают до ста лет, человечество постепенно приближается к численности в 10 миллиардов. Это естественная тенденция, которую мы хотели бы притормозить. А что делаешь ты? Предлагаешь продлить старость!

– Это всего-навсего роман, вымысел.

– Да, но повторяю: если кто-то попробует применить твою формулу, выяснится, что она работает! Будет и вправду создан центр «Фонтан омоложения», который ты расписываешь. Увеличится количество столетних людей – сначала это будут богатеи, потом произойдет демократизация. Вместо средней продолжительности жизни в восемьдесят лет будет все сто. А потом и двести. Так в считаные десятилетия вместо десяти миллиардов окажется двадцать миллиардов голов. Но планета не резиновая, ее ресурсы не неисчерпаемы. Двадцать миллиардов людей – это двадцать миллиардов голодных ртов, двадцать миллиардов разнузданных потребителей. Все больше пластика, нефти, урана, древесины, воды, воздуха… А это разбазаривание природных ресурсов: загрязнение океанов, непригодная для дыхания атмосфера, вырубленные леса, уничтожение любых диких форм жизни. Вскоре Земля превратится в безжизненную планету.