Пармская обитель - Стендаль

Лишь через несколько минут герцогиня нашла в себе силы заговорить. Она подняла на него угасший взор.

— Расстанемся, дорогой граф, — сказала она слабым голосом, но очень явственно и стараясь говорить как можно мягче. — Расстанемся. Так надо. Видит бог, вам не в чем упрекнуть меня за все пять лет нашей близости… Благодаря вам я вела блестящую жизнь, а не прозябала в Грианте, где скука и печаль были моим уделом. Без вас старость пришла бы ко мне на несколько лет раньше. Но и я со своей стороны стремилась дать вам счастье. Именно потому, что вы мне дороги, я хочу расстаться с вами «полюбовно», как говорят французы.

Граф не понял; ей пришлось повторить это несколько раз. Он побледнел как смерть и, бросившись на колени возле ее изголовья, излил в словах все, что глубокое изумление, а затем жестокое отчаяние могли подсказать умному и страстно влюбленному человеку. То и дело он предлагал подать в отставку и последовать за своей подругой в какой-нибудь уединенный уголок, за тридевять земель от Пармы.

— Вы осмеливаетесь предлагать мне уехать, покинуть Фабрицио? — воскликнула она, приподнимаясь с подушек.

Но заметив, что имя Фабрицио произвело удручающее впечатление на графа, она после минутного молчания добавила, слабо сжимая ему руку:

— Дорогой друг, я не стану уверять, что любила вас самозабвенно, с восторженной страстью, да и возможна такая любовь, думается мне, только до тридцатилетнего возраста, а я уже давно перешла за эту грань. Вам, наверно, говорили, что я люблю Фабрицио, — я знаю, такие слухи распространяли при этом злобном дворе (при слове «злобном» глаза ее блеснули, впервые с начала беседы). Клянусь вам перед богом, клянусь жизнью Фабрицио, никогда, между нами не было ничего такого, что хоть в малейшей степени недопустимо в присутствии третьего лица. Я не смею сказать, что люблю его как сестра, — я люблю его, если можно выразиться, по инстинкту. Я люблю в нем его мужество, такое благородное, такое естественное, что он, пожалуй, сам не замечает его. Помню, что мое восхищение им началось с тех пор, как он вернулся после Ватерлоо. Он был еще совсем ребенок, хотя ему минуло семнадцать лет; больше всего его беспокоила мысль: действительно ли он побывал в сражении, и если да, то может ли он говорить, что сражался, хотя и не участвовал ни в одной атаке на какую-нибудь батарею или колонну неприятеля. Мы подолгу обсуждали с ним эти важные вопросы, и тогда я начала различать в нем милое чистосердечие. Мне открылась его высокая душа. Какую искусную ложь преподнес бы на его месте благовоспитанный светский юноша! Помните, я не могу быть счастлива, если он несчастлив. Слова эти верно рисуют все, что чувствует мое сердце, по крайней мере я сама ничего иного в нем не вижу.

Ободрившись от искреннего, задушевного тона этих речей, граф хотел поцеловать у нее руку, но герцогиня с содроганием отняла ее.

— Все кончено, — сказала она, — мне тридцать семь лет, я на пороге старости, я уже чувствую всю ее безнадежность и, быть может, близка к могиле. Говорят, это грозная минута, а между тем мне она кажется желанной. Я испытываю худший признак старости: сердце мое охладело от этого ужасного несчастья, я больше не в силах любить. Для меня, дорогой граф, вы лишь тень того человека, который был когда-то мне дорог. Скажу больше: только из признательности я говорю с вами таким языком.

— Что будет со мною? — твердил ей граф. — Я-то люблю вас еще более страстно, чем в первые дни, когда встретил вас в Ла Скала.

— Признаюсь вам, дорогой граф, что говорить о любви кажется мне скучным и даже неприличным. Ну, — добавила она, тщетно пытаясь улыбнуться, — мужайтесь. Будьте самим собой: человеком умным, рассудительным, умеющим приноровиться к обстоятельствам; будьте со мною тем, кого справедливо видят в вас посторонние: самым тонким, искусным политиком из всех деятелей Италии за многие века.

Граф поднялся и несколько мгновений молча шагал по комнате.

— Это невозможно, дорогая, — сказал он, наконец. — Меня терзает страсть самая неистовая, а вы предлагаете мне внять голосу рассудка. Нет у меня больше рассудка.

— Не надо говорить о страсти, прошу вас, — сухо сказала она, и в первый раз голос ее выразил какое-то чувство.

Граф, невзирая на собственное горе, попытался утешить ее.

— Принц обманул меня! — воскликнула она, не отвечая на доводы, которыми Моска хотел внушить ей надежду. — Он обманул меня самым недостойным образом!

И мгновенно исчезла ее смертельная бледность. Но граф заметил, что даже в эту минуту исступленной ненависти у нее не было сил поднять руки.

«Боже мой! Возможно, она просто больна… Но тогда это начало какого-то тяжкого недуга». И глубоко встревоженный, он предложил позвать знаменитого Радзори, лучшего врача в Парме и во всей Италии.

— Вы, стало быть, хотите доставить чужому человеку удовольствие узнать, как велико мое отчаяние? Что это — совет предателя или друга?

И она посмотрела на него каким-то странным взглядом.

«Конец! — подумал он с ужасом. — Она разлюбила меня и даже не находит во мне самой обыкновенной порядочности».

— Послушайте, — торопливо заговорил он, — я прежде всего хотел выяснить подробности этого ареста, повергшего нас в отчаяние. И странное дело! Я до сих пор ничего как следует не знаю. Я приказал опросить жандармов, находившихся на ближайшей почтовой станции; они видели, как из Кастельнуово привезли арестованного, и получили распоряжение конвоировать седиолу. После этого я тотчас послал Бруно, — а вам известно его рвение и преданность; ему приказано проехать от станции к станции и разузнать, где и как был арестован Фабрицио.

Едва герцогиня услышала имя Фабрицио, лицо ее судорожно передернулось.

— Простите, друг мой, — сказала она графу, как только была в силах заговорить. — Подробности эти очень интересуют меня. Расскажите все как можно обстоятельнее.

— Так вот, синьора, — заговорил граф, пытаясь принять беспечный тон, чтобы хоть немного ободрить ее. — Я хочу послать надежного человека и через него прикажу Бруно доехать до Болоньи: может быть, как раз там и схватили нашего юного друга. Когда он писал вам в последний раз?

— Во вторник, пять дней назад.

— Было письмо вскрыто на почте?

— Нет,