Старые черти - Кингсли Эмис

Гвен почти закончила утренний туалет и, брызнув на затемненные стекла очков антистатиком, протерла их специальной салфеткой. Малькольм подумал, что в движении руки жены кажутся толстоватыми.

— Я возьму машину? Ты вроде собираешься в «Библию»?

— Вполне возможно.

— Если увидишь Питера, можешь передать ему слова Мюриэль.

— Что? Ах да. Вообще-то он уже две недели как не показывался.

— Все-таки интересно… — Гвен села на пуфик лицом к мужу и посмотрела сквозь очки на свет. — Он когда-нибудь говорил, что платит за кров и стол? Делает, так сказать, вклад в хозяйство?

— Нет. Никто не спрашивал, даже Гарт. Считается, что Питер ненадолго остановился у Рианнон.

— Ничего себе ненадолго — три месяца! Удивительно. И это в Уэльсе! Под одной крышей с беззащитной женщиной — в Уэльсе! К тому же вдовой. Можно подумать, на дворе двадцатый век.

— Счастья им обоим — вот и все, что я могу сказать.

— Неужели? Я скажу то же самое. И представителям младшего поколения пожелаю счастья. Хотя, думается мне, юноша мог бы с тем же успехом работать в Лондоне. Да где угодно, лишь бы выбраться из этой дыры.

— Ну, не знаю, — нахмурился Малькольм. — По-моему, место, где двое полюбили друг друга, не такое уж и плохое.

— И кого ты имеешь в виду?

— Ну… Уильяма и Розмари.

— Ах, ну да, конечно. Малькольм, милый, я только… я имела в виду, что, наверное, Уильям так считает — дыра, из которой надо выбраться. А мне и здесь хорошо, спасибо.

Она улыбнулась.

— Прости, — сказал Малькольм. Он забыл добавить звуковые кавычки, когда мысленно прокручивал запись со специальными голосовыми эффектами Гвен.

Она встала и обмахнула щеткой свой торс, обтянутый клетчатой тканью.

— Ладно, передавай привет Чарли.

— Передам, если он придет. Его тоже давно не было.

— Я очень тревожусь за Чарли, правда. В тот вечер у Дороти ты ничего не заметил, а я подумала, что он выглядит ужасно. Ужасно!

«Еще одна из особенностей Гвен — она не только понимает все лучше тебя в общем, но еще и лучше понимает твоих друзей, то есть людей, которых ты знаешь сто лет!» — подумал Малькольм. Эта мысль не раз приходила ему в голову.

— Чарли сказал мне, что вот уже год, как он плохо спит. Может, еще дольше.

— Ясно. Ладно, я побежала. Нужно высказать этой выскочке Эйрвен парочку замечаний насчет выставки альтернативной валлийской культуры в художественном центре Давида ап Гуилима.[61]— Удивительно, какое богатство звуковых выразительных средств требовалось Гвен для одной фразы. — А потом выпьем кофе и, может, по стаканчику лимонада у Шан. Пока!

Малькольм пошел ванную и наскоро почистил зубы. Теперь на это уходило еще меньше времени и сил — он сломал один из нижних зубов, с дуплом, когда откусил кусок ветчины на свадьбе весной. За бритьем Малькольм размышлял о том, что Гвен не вспоминала Алуна с самой его смерти. Поначалу Малькольм решил, что жена потрясена кончиной Уивера, однако время шло, а она все молчала. Вот уже несколько месяцев он подумывал, что мог бы подпустить косвенный намек, да только не видел в этом большого смысла.

Малькольм не знал, какое наказание или самонаказание Гвен налагала своим молчанием, но если она думала, что он подозревает ее в интрижке с Алуном, и хотела устранить всякие сомнения, то ей это удалось. Тем не менее он не терял надежды: в один прекрасный день Гвен случайно упомянет имя Алуна, и не менее случайно речь зайдет об измене; тогда он и скажет, что это не имеет никакого значения. Однако он не очень-то верил в такую развязку. Вообще странно, как вето на одну-единственную тему способно вызвать запрет на многое другое.

Выйдя из ванной, Малькольм принес пластинки с джазовыми записями из гостиной, где они лежали бог знает сколько времени, и сложил в белый шкафчик у себя в кабинете. Прежде чем усесться за стол, выглянул в окно. Клочки неба, которые он разглядел за нагромождением крыш, были затянуты тучами, собирался дождь. Настоящая валлийская осень.

До выхода из дома оставался еще целый час, и Малькольм принялся за перевод длинной поэмы «Любимая Елена» Кинделу Маура ап Мадог Уладайдда, вернее, адаптацию; он не только внес некоторые изменения, но и придал главной героине облик Рианнон. Малькольм был рад, что она нашла любовь с Питером, ведь сам он ничего предложить ей не мог. Зато Рианнон подарила ему многое. Эта поэма — его поэма! — должна была стать драгоценной данью единственной женщине, которая о нем плакала.