Ничего особенного - Виктория Токарева

Сердце рвануло и заломило. Боль пролилась в плечо и под лопатку.

Корольков поднялся и пошел на кухню.

Из комнаты Оксаны доносился галдеж.

– Мам! – крикнула Оксана. – Сделай нам вареньевую воду.

Надежда достала из холодильника банку засахаренного сливового варенья. Еще было клубничное варенье, но Надежда не расходовала его на гостей, а хранила для внутреннего пользования.

Корольков знал от Раисы, что Надежда звонила ночью в больницу и выяснила, что его там нет. Если его нет в больнице и нет дома, значит, он где-то в третьем месте. И Надежде, как жене, было бы естественно поинтересоваться, что это за третье место. Но она молчала – так, будто ничего не произошло.

– А ты хитрая, – сказал Корольков.

– Дай мне сахар, – велела Надежда и посмотрела на него. И он увидел ее глаза – серые, дождистые, без ресниц. Какие-то ресницы все же были – редкие и короткие, как выношенная зубная щетка. Корольков давно, вот уже лет десять, не глядел на свою жену. А сейчас он ее увидел. И содрогнулся от ненависти. И именно по этой ненависти понял, что никуда не уйдет. Если бы он решил уйти, то пожалел бы Надежду и увидел ее иначе.

– А ты хитрая, – повторил он, держась за сердце.

– Я старая, – ответила Надежда.

– Ты не всегда была старая.

– С тобой я с тридцати пяти лет старуха.

– Но ты всегда знала, что делала. Ты заворачивала меня, как мясо в мясорубку, и получала тот продукт, который хотела.

– Тише, – попросила Надежда. – У нас люди. Что они о нас подумают?

– За что ты меня так? Что я тебе сделал?

– Не вали с больной головы на здоровую. Я всегда все делала так, как ты хотел. И продолжаю делать, как ты хочешь.

– Я так не хочу.

– Конечно. Ты хочешь все сразу. Все себе разрешить и ни за что не отвечать. Кентавр!

– Кто? – удивился Корольков.

– Кентавр – полуконь-получеловек. А ты – полустарик-полудитя.

– Очень хорошо! – обрадовался Корольков. – Я ухожу.

– Иди! – спокойно ответила Надежда, и он поразился – насколько просто разрешаются, казалось бы, неразрешимые проблемы.

Корольков вышел в прихожую. Оделся и пошел из дома.

На третьем этаже он вспомнил, что забыл бритву и фонендоскоп. И поднялся обратно.

– Я забыл фонендоскоп, – объяснил он.

– Бери, – сказала Надежда.

Корольков взял свой старый, видавший виды портфель, который он приобрел в Чехословакии во время туристской поездки. Бросил туда бритву в чехле и фонендоскоп.

– До свиданья, – сказал он.

Надежда не ответила.

Корольков вызвал лифт. Спустился вниз и вспомнил, что ничего не объяснил Оксане. Он вернулся.

– Я ничего не сказал Оксане, – объяснил он, стоя в дверях кухни.

– Скажи, – разрешила Надежда.

Корольков заглянул в комнату.

Девочки и мальчики сидели вокруг стола. Некоторых он знал – Федотову и Макса.

– Ты со своими тостами как грузин, – сказала Федотова.

– Я не «как грузин». Я грузин, – поправил Макс.

– Грузины берегут традиции потому, что они маленькая нация, – объявила Оксана.

– Грузины берегут традиции потому, что они берегут прошлое, – ответил Макс. – Без прошлого не бывает настоящего. Даже кометы не бывают без хвоста.

– А головастики обходятся без хвоста, – напомнила Федотова.

– Вот мы и живем, как головастики, – ответил Макс. – Как будто все с нас началось и после нас кончилось.

– Говори, говори, – попросила Оксана и подложила кулачок под высокую скулу.

– Что говорить? – не понял Макс.

– Все что угодно. Ты очень хорошо говоришь.

Оксана заметила отца в пальто и шапке, стоящего в дверях.

– Ты куда? – удивилась она.

– Никуда, – ответил Корольков и вышел на кухню.

– Сядь, – спокойно сказала Надежда, стоя к нему спиной. – Перестань бегать туда и обратно.

– Мне плохо! – проговорил Корольков, и его лицо стало отрешенным.

– Тебе надо успокоиться. Выпей!

Надежда достала из холодильника бутылку коньяка. Эти бутылки время от времени совали больные. Брать было неудобно. И не брать – тоже неудобно. Это была форма посильной благодарности за спасенную жизнь.

Корольков налил стакан и выпил, будто жаждал. Налил второй и выпил второй.

Он вливал в себя не коньяк, а наркоз, чтобы ничего не чувствовать, размыть все чувства до единого. Иначе – катастрофа, как если больной вдруг просыпается во время операции и начинает осмысленно моргать глазами.

* * *

У Оксаны грянула музыка. Корольков некоторое время видел сквозь приоткрытую дверь, как они танцуют, а вернее, замедленно качаются, как водоросли в воде. Успел подумать почему-то, что необходимое условие для современного танца – молодость. Потом все исчезло.

* * *

…Он бежал по шоссе – серому, ровному, бесконечному. Трудно было дышать, сердце стучало в горле, в висках, в кончиках пальцев. Казалось – не добежит.

Но вот знакомая будка. В будке знакомый милиционер – «куль с мукой». Верхняя пуговица на его кителе была оторвана. Так и не пришлось пришить с тех пор. Он сидел и пил чай с большим и даже на вид мягким бубликом. Корольков стал стучать в дверь так, будто за ним гнались. Куль медленно поднялся, подошел, отодвинул задвижку.

– Отведи меня в КПЗ, – попросил Корольков, задыхаясь.

– Зачем? – удивился Куль.

– Я совершил преступление.

– Какое? – Куль отер губы, освобождая лицо от крошек.

– Я предал любовь.

– Это не преступление, – успокоил Куль. – За это сейчас ничего не бывает.

– А раньше?

– Смотря когда раньше. Товарищеский суд, например. Или выговор с занесением в личное дело.

– А еще раньше?

– Еще раньше? – Куль задумался. – Дуэль.

– А с кем мне стреляться? Я один виноват.

– С собой и стреляйся.

– Дай мне пистолет.

– Не имею права. Меня привлекут.

Корольков дернул кобуру и оторвал ее от ремня, ожидая, что Куль свистнет в свой свисток и его отведут в КПЗ.

Но Куль не свистнул.

– Только не на дороге! – предупредил он. – А то транспорт пойдет…

Корольков пошел назад вдоль шоссе, вглядываясь в придорожный лес. Подумал: а куда стрелять? В висок или в сердце?