Застывшее время - Элизабет Говард

– Я нисколько не боюсь.

– Вот и молодец. Ложись, я подоткну одеяло.

Он сел на постель и поставил бокал с виски на тумбочку.

– Совсем большая выросла, даже не верится. Вроде только вчера ты была моей малышкой, а теперь! – Наклонившись, он принялся ее укрывать. Внезапно его рука скользнула под одеяло и нащупала ее грудь. От него пахло виски – отвратительный запах резины.

– Совсем взрослая… – пробормотал он и впился ртом в ее губы; язык, как противный, мерзкий червяк, пытался проскользнуть внутрь.

Ужас накрыл ее с головой, как внезапный прилив – вот-вот парализует страхом, и она захлебнется… Ну нет, она не даст себя утопить! Как только пришло осознание, что у нее есть выбор, нахлынула спасительная ярость: она подтянула колени к груди, уперлась руками в его шею и со всей силы оттолкнула. В следующую секунду где-то рядом упала бомба: дом содрогнулся, и в окне звякнуло разбитое стекло.

– Прости…

На его лице одновременно отражались боль и смущение.

Она села на постели, обхватив колени руками.

– Я бы ни за что тебя не обидел, – сказал он с лицемерным видом оскорбленного праведника. Ну уж нет!

– Я все видела в театре! У тебя просто мания – хвататься за грудь! Я видела вас с ней из ложи!

Он покраснел, взгляд его тут же стал жестким, настороженным.

– Не может быть! Ты меня с кем-то спутала.

– Я смотрела в бинокль – это был ты! А рядом – женщина с темными волосами, глаза такие, фиалковые. Я ее потом в антракте разглядела в дамской комнате. И, конечно же, у нее было очень глубокое декольте! – добавила она: выстрелы попадали в цель, и ей совсем не хотелось его щадить.

– Это старая знакомая, – ответил он наконец. Румянец постепенно спал, но глаза оставались холодными, как стекло.

– Ваша с мамой?

– Да, мама с ней знакома.

– Но она не знает, что вы ходили в театр – и про все остальное? Про ваши уик-энды?

И снова в цель – теперь он был просто поражен.

– Откуда ты… – начал он, но тут же спохватился: – Малыш, ты еще слишком молода, чтобы понять…

– Перестань относиться ко мне как к ребенку, когда тебе надо, и как… как к шлюхе, когда не надо! Ненавижу тебя! Ты – ужасный, ты…

Ее голос прервался, и она разозлилась на себя за то, что ей страшно хотелось расплакаться.

– …ты все врешь, – закончила она едва слышно.

– Послушай, Луиза… Да, бывает иногда, но лишь потому, что я не хочу обидеть маму. И ты не хочешь, правда же? Ведь если ты расскажешь, она будет только страдать. Я не могу объяснить, почему так происходит – просто поверь мне.

Заметив выражение ее лица, он поправился:

– То есть просто прими это.

Повисла пауза. Где-то вдалеке разорвались еще две бомбы.

– Я зашел только проверить, что тебе не страшно одной, – сказал он. – Я хотел предложить пойти в убежище, если хочешь. Прости, что я… увлекся. Это больше не повторится.

Он взял с тумбочки свой бокал и допил виски.

– Нет… – Господи, скорей бы ушел!

Он поднялся и встал напротив затемненного окна с пустым бокалом в руке.

– Что ж, твоя кровать достаточно далеко, – резюмировал он.

Оторвавшись от упорного созерцания одеяла, она подняла голову: он смотрел на нее нерешительно – малодушно.

– Ну, спокойной ночи, – неловко попрощался он и зашагал к двери на негнущихся ногах. – Я постучусь в полвосьмого, если сама не проснешься.

– Ладно, – отозвалась она, словно скрепляя этим некий молчаливый, нелегкий пакт.

Подождав, пока за ним захлопнется дверь, Луиза уронила лицо в ладони и заплакала. Казалось, она должна была торжествовать, праздновать победу, однако вместо этого ощущала лишь горькую потерю…

Утром на вокзале он дал денег носильщику, чтобы тот нашел местечко получше, купил ей «Таймс», «Лилипут» и «Кантри лайф», отыскал проводника и попросил присмотреть за ней, дал ей фунт на ланч и устроил в купе. Неловкость прочно осела между ними, словно липкая пленка. Он легонько похлопал ее по плечу, неуклюже поцеловал в макушку и вышел на платформу. Остановившись у приоткрытого окна, он сказал:

– Ладно, пойду, пожалуй.

Неожиданно он написал пальцем на грязном стекле: «Прости, малыш! Люблю тебя!» зеркальным способом. Когда она была маленькой, он часто использовал этот трюк: брал два карандаша и писал одно и то же слово в разных направлениях – в обычном и в зеркальном. Он попытался ей подмигнуть, но из глаза выкатилась слеза. Махнув рукой на прощанье, он отошел, не оглядываясь.