Под знаком черного лебедя - Дэвид Митчелл

– «Ассимиляция». – Мальчишка со сломанным носом неприязненно посмотрел на меня. – Так это называют социальные работники, верно?

– Не знаю. – Я пожал плечами.

– Удивляешься, что цыган черномазый знает такие длинные слова, а? Ты меня не узнал, да? Я-то тебя помню. Эти гляделки не забудут лица, если хоть раз увидят. Мы с тобой вместе ходили в школу для малышей тут, в деревне. Фрогмартин, Фигмортон, как-то так учительницу звали. Ты и тогда уже заикался, верно ведь? Мы играли в эту игру, в «Виселицу».

Память подсунула имя.

– Алан Уолл.

– Да, Заика, это мое имя, и не трепи его понапрасну.

«Заика» определенно лучше, чем «Шпион».

Мать закурила сигарету.

– Что меня больше всего бесит в годжах, это их манера звать нас грязными, когда у самих туалет в той же комнате, где они моются! И все пользуются одними и теми же ложками и чашками, и моются в одной и той же воде, и мусор не выбрасывают на дождь и ветер, чтобы он сам собой разошелся, – нет, складывают в ящики, чтобы гнил! – Она вздрогнула. – Прямо внутри дома!

– И спят прямо со зверями, и все такое. – Клем Остлер пошевелил в костре. – Собаки и то грязные, а кошки! Блохи, грязь, шерсть, и все прямо тут, в постели. Верно ведь? Эй, Заика!

Я задумался о том, насколько цыганам хочется, чтобы все остальные люди были омерзительными, – их вымышленными пороками, как узорами по трафарету, забить свою собственную сущность.

– Ну, кто-то позволяет домашним животным спать у себя на постели, но…

– И еще одно. – Бакс сплюнул в огонь. – Годжи не женятся на одной и той же девушке на всю жизнь. Теперь такого уже не бывает. Им развестись – все равно что новую машину купить. Хотя брачные обещания дают, что куда там.

Вокруг костра закивали и укоризненно зацокали языками. Кроме того парня, который что-то вырезал. Я уже решил, что он глухой или немой.

– Как тот мясник в Вустере, который развелся с Бекки Смит, стоило ей чуточку обвиснуть.

– Эти годжи что угодно трахнут, не глядя, что женаты, не глядя, шевелится оно или нет, – продолжал Клем Остлер. – Как собаки в течке. В любое время, в любом месте: в машинах, в задних переулках, в мусорных контейнерах, где угодно. И они еще нас называют «асоциальными».

Тут все разом посмотрели на меня.

– Скажите, пожалуйста, – мне было нечего терять, – никто из вас, случайно, не видел мою школьную сумку?

– «Школьную сумку»? – насмешливо повторил Шинник. – «Школьную сумку»?

– Ой, ну хватит, не мучайте мальчика, – пробормотал точильщик.

Шинник поднял в воздух мою сумку «Адидас»:

– Такую?

Я придушил облегченный возглас.

– Забирай, Заика! Из книг еще никто не научился подхалимничать или тупить.

Сумку по кругу из рук в руки передали мне.

«Спасибо», – выпалил Глист.

– Спасибо.

– Фриц что попало притаскивает. – Шинник свистнул; из темноты выскочил ограбивший меня волк. – Он – джук^[31] моего брата, верно, Фриц? Живет со мной, пока брата не выпустят из резиденции в Киддерминстере. Ноги гончей, мозги колли, верно, Фриц? Мне будет тебя не хватать, Фриц. Его закинешь за ограду, и он вернется с жирным фазаном или с зайцем, а ты и ногой не ступишь в чужие владения, где висит «Посторонним вход воспрещен». А, Фриц?

Резчик вдруг встал. Взгляды всех сидящих у костра обратились на него.

Он швырнул мне что-то тяжелое. Я поймал.

Это был кусок резины – наверно, бывший кусок шины от трактора. Парень вырезал из куска голову размером с грейпфрут. В ней было что-то от вуду, но выглядела она потрясающе. Какая-нибудь галерея вроде маминой оторвала бы ее с руками. Глаза пустые, как глазницы черепа. Рот – зияющий шрам. Ноздри раздуты, как у испуганной лошади. Если бы страх был вещью, а не чувством, это была бы именно такая голова.

– Джимми, – Алан Уолл разглядел голову, – это твоя лучшая работа.

Резчик Джимми издал радостный звук.

– Это большая честь, – сказала женщина. – Джимми, знаешь ли, не раздает такие головы каждому годжо, который вдруг свалится к нам в табор.

– Спасибо, я буду ее хранить, – сказал я Джимми.

Джимми спрятался за копной волос.

– Это он, да, Джимми? – Клем Остлер имел в виду меня. – Когда он свалился сверху? Он так выглядел, когда упал?

Но Джимми ушел за фургон.

Я посмотрел на точильщика:

– Можно я пойду?

Точильщик показал мне пустые ладони:

– Ты же не арестованный.

– Но скажи им, – Алан Уолл показал в сторону деревни, – мы тут не все воры, и не все, что о нас говорят, – правда.

– Он может говорить хоть до посинения, но они ему не поверят, – сказала дочь. – Потому что не хотят верить.

Все цыгане смотрели на меня, словно Джейсон Тейлор был послом из страны кирпичных домов, заборов из проволочной сетки и агентов по торговле недвижимостью.

– Они вас боятся. Вы правы, они вас не понимают. Если бы только они могли… или… Для начала они могли бы просто посидеть тут. Согреться у вашего огня. И послушать вас. Это было бы уже неплохо для начала.

Костер плевался жирными искрами в сосны, которые выстроились вдоль края карьера, и в луну.

– Знаешь, что такое огонь? – Точильщик кашляет, как умирающий. – Огонь – это солнце, которое раскручивается из глубины дерева.