Что гложет Гилберта Грейпа? - Питер Хеджес

— Нет.

— Перестань!

— Да нет же…

— Но…

— Никаких «но», Гилберт. Просто ты мне понятен. Ничего особенного в этом нет.

— Я… мм… тебе обязан…

— Вовсе нет.

— Еще как. Я тебе обязан и благодарен.

— Ты говоришь, как на выпускном вечере.

— Наверное, ощущения сходные. У нас сегодня были гости, праздник прошел удачно, мама добралась до своей комнаты, Арни дочиста отмыт, Ларри развязал язык — во всем поворот к лучшему, во всем.

— Вот и отлично, Гилберт. Главное — что ты сам так считаешь.

— Все позади: обиды, вспышки эмоций. Скажи мне, что все позади.

Она молчит.

— Здесь время замедляется, это точно. Начинается нечто новое. Я не ищу быстрых и пошлых решений, мне нужно только подтверждение, хоть какое-нибудь. Бекки? Ты меня слушаешь?

— Конечно, мы можем поцеловаться.

— Значит, это… что?

— Мы можем поцеловаться. Это будет очень мило.

От смущения меня разбирает смех, а она говорит:

— Возвращайся к своим родным. Целоваться будем завтра.

Провожаю ее до порога; ни разу не поцеловались, даже не обнялись. Но будет завтра. Ее слов было достаточно, и я вприпрыжку, как первоклассник, бегу домой, повторяя одно слово: «Завтра».

Дома вижу, как Эллен отъезжает вместе с Синди Мэнсфилд. Веранда стихла. Там, закрыв глаза, в одиночестве сидит Ларри.

— Ларри, — спрашиваю, — что происходит?

А он мне:

— Слушаю Айову.

— А. Ну ладно. Поверю на слово.

В доме звонит телефон. Я оказываюсь к нему ближе всех.

— Гилберт Грейп на проводе.

— Восход солнца. Хочешь завтра посмотреть?

— Да! — Спокойно, Гилберт, не надо таких восторгов, сохраняй хладнокровие. — Мм… Да, это можно.

— Заезжай за мной, я буду на площади. И одеяло не забудь.

— Пока, Бекки.

Щелчок.

У меня нет сил повесить трубку. В области живота и ниже ощущается невероятно бурная реакция. Ничего себе. Опускаю трубку на рычаг, и в кухне появляется улыбающаяся Эми.

— Как понимать этот взгляд?

— Какой взгляд? — переспрашивает Эми.

— Ты шпионишь.

— У Гилберта появилась девушка, у Гилберта появилась девушка.

— Господи, Эми, лопочешь, как пятилетняя.

Она со смехом моет руки над раковиной. Я подумываю, не обрызгать ли ее водой, не сделать ли какую-нибудь еще мелкую пакость, но тут входит Дженис со своей порцией торта.

— Мы с Ларри едем за пивом для всех. Какие-нибудь еще пожелания есть?

— У меня, — говорю, — нет.

— У мамы сигареты на исходе.

Дженис говорит:

— О’кей. Что-нибудь еще?

Я отрицательно мотаю головой, Эми говорит: «Нет, это все», и Ларри с Дженис уносятся в темноту. Я открываю морозилку и достаю формочку со льдом. Когда Эми вытирает руки, выламываю три-четыре кубика и сзади опускаю ей за шиворот. Она взвизгивает и пытается провести захват моей головы. Успеваю схватить с тарелки Дженис остатки крема и обмазываю физиономию Эми.

— О-о-о-ой, Гилберт… прекрати. — Дергает меня за волосы.

— Ай! Все, все, Эми. Все.

В знак перемирия намочил кухонное полотенце и стер крем с ее носа и губ. Эми подбирает с пола тающие кубики льда, и тут сверху доносится: динь-динь, бинь-бинь.

— Это мама.

Эми выбрасывает в раковину лед, а я отталкиваю ее с дороги, чтобы беспрепятственно мчаться наверх.

— Иду, иду, мама!

Эми ловит меня за футболку. Трикотаж рвется.

— Не смей!

— Я тебя обгоню, Гилберт, я буду…

— Попробуй.

Она вцепляется мне в локоть; тащу ее за собой.

Динь-динь, бинь-бинь.