В поисках утраченных предков - Дмитрий Каралис

1

Я вернулся с практики, и отец меня обрадовал: они с дядей Жорой хотят купить большой катер, почти корабль. В субботу надо ехать смотреть — всем вместе.

— А сколько стоит катер? — спросил я.

— Стоит он прилично — три тысячи. Но поверь, сынок, он того стоит. — После двухмесячной разлуки отец почему-то стал называть меня сынком. — Дизельный движок, две каюты, ходовая рубка, отделка из ясеня и бука. Там даже душ есть! Корпус из текстолита, шпангоуты…

— Вы берете на двоих? По полторы тысячи?

Отец замялся:

— Мать чего-то капризничает… Говорит, очередь на машину может подойти. А я говорю, что такой шанс упускать нельзя. Представляешь — летом на Ладогу или по Свири: грибы, рыбалка, острова, шхеры…

Отец достал карту и стал прокладывать возможные маршруты. Таких сияющих глаз я у него давно не видел.

Мама позвала нас обедать.

— Ну вот скажи, сынок, — с оглядкой на мать отец налил мне «Вазисубани» не в фужер, а в рюмочку, — ты бы хотел летом отправиться в путешествие по Свири?

— Не знаю… — Я сделал вид, что неравноправие в посуде меня устраивает; видели бы родители, как мы на практике пили портвейн стаканами! — В принципе хотел бы…

— Это тебя Жора подбивает. — Мать первая подняла свой фужер и чокнулась с нами. — Ну, давайте. С приездом!

Катер стоял в яхт-клубе на Петровской косе. Дядя Жора прохаживался на ветру и, завидев нас, укоризненно посмотрел на часы.

— Хозяина не будет, — предупредил дядя Жора. — Катер покажет его знакомый яхтсмен.

— Какая нам разница, — сказал отец, поглубже насаживая шляпу, поднимая воротник пальто и доставая из карманов перчатки. — Ну и ветерок тут… Он нас прокатит?

— Говорит, что прокатит.

Мы постучали в запертый изнутри сарай, и дверь, лязгнув, приоткрылась.

— Мы пришли катер смотреть, — сказал в полумрак дядя Жора. — У вас найдется для нас время?

— Время есть понятие относительное, — ответил из-за дверей не совсем трезвый мужской голос. — И в тоже время категория вечная. Я доходчиво излагаю? — За дверью загремело, словно уронили корыто.

— Вполне, — сказал дядя Жора, дождавшись тишины. — И я бы добавил: сугубо относительное!

— Буду готов через пять минут, — пообещал голос.

— Пьяный! — шепнула мама.

— Что ты хочешь, тут такой колотун, — сказал отец, отходя от сарая. — Трезвенник и язвенник выпьет.

— Вот-вот, — кивнула мама. — Этого я и боюсь…

Отец покрутил головой, давая понять, что не понимает, за кого она боится: уж не за него ли?

Яхтсменом оказался прихрамывающий человек с неряшливой бородой, заплывшим глазом и истертой палкой с резиновым набалдашником. Он навесил скрюченными пальцами замок и, недовольно глянув на маму, буркнул: «Пошли…»

Катер стоял в узкой протоке и напоминал крейсер на параде в окружении грязноватых буксиров.

— Вот этот? — восхищенно спросил отец.

— Это он и есть, что ли? — скептически сказал дядя Жора.

Я видел, что катер ему нравится, но он старается не подавать виду. Возможно, хочет сбить цену.

— А как он называется? — мать взяла отца под руку. — Имя у него есть?

— Стойте здесь, а еще лучше идите туда, — сказал яхтсмен, не удостаивая маму ответом и показывая палкой за здание яхт-клуба. — Второй причал. Я подойду к нему.

Дядя Жора ходил по упругим доскам причала и нервно курил папиросу. Под ногами текла Нева. Отец держал мать под руку и советовал ей смотреть не в щели досок, а на невский простор, на чаек или на подъемный кран, который тянул на берег легкий катер явно с претензией на звание разъездного: маленькая рубка с ветровым стеклом, штурвал, мачта и бронзовая завитушка винта под кормой.

Наш белый катер, вырезая пенистую дугу, с мягким урчанием подкрался к пирсу и дал задний ход.

— Обрати внимание, Жора, он прошел по траектории вопросительного знака! — крикнул отец, оборачиваясь к брату. — А, как тебе это нравится?

— Надо брать, — кивнул дядя Жора. — Какие, к черту, вопросы!

Катер терся автомобильными покрышками о брус причала, удерживаясь против течения, и бородач, открыв дверь рубки, махнул нам рукой и показал на сходни, которые следовало положить, если мы побоимся шагнуть через расползающуюся щелку.

Я скакнул на палубу и подал дяде Жоре крепкую доску с наколоченными планками. Взяв мать за руки, словно они водили хоровод, отец с дядей Жорой завели ее на борт. Мы поднялись в просторную рубку, и катер, взревев двигателем, упруго пошел против течения — на этот раз плавной дугой, распрямляя прежний вопросительный знак.

— Объясняю, — сказал бородач-яхтсмен, накручивая маленькое симпатичное колесо штурвала. Он насуплено сидел в вертящемся кресле с низкой спинкой и подлокотниками. — Длина — пятнадцать метров, шесть спальных мест, дизель — сто лошадей, топливные баки — пятьсот литров, крейсерская скорость — двенадцать узлов… Там есть откидное сиденье — посадите даму.

— Элечка, садись…

Дядя Жора откинул мягкое сиденье на задней стенке рубки, и мать села, скинув с головы платок и расстегивая пальто.

Катер плавно сменил курс, нас подхватило течение, и мы увидели распахнутую горловину залива.

Яхтсмен приподнял деревянную лаковую крышку:

— Здесь ящики для лоций и навигационных карт. Здесь, — его вытянутая рука указала на шкафчик, и я различил прячущуюся под рукавом татуировку, похожую на картинку с пачки папирос «Север»: восходящее солнце, которому не суждено взойти, — навигационные приборы — компас, бинокль, секстант. Это приборы двигателя. — Он пощелкал грязными ногтями по красивой панели. — Спускайтесь вниз, посмотрите носовую каюту.