Жизнь на грешной земле - Анатолий Иванов

— Конечно. Почему всегда должно быть весело? Когда тяжело, муторно — это плохо. А грустно — это хорошо.

— Почему? — так же тихо спросила она.

— Ну… не знаю. Отдыхаешь тогда от всего. И раз грустно, — значит, чего-то хочешь. И потом сделаешь это. И будет тоже хорошо.

Он замолчал, и Шура притихла, притаилась. Молчали так минуты три, может и больше, а может, и меньше — Алексей определить не мог.

— Интересно, — проговорила она осторожно. — Значит, и лес, и вся земля сейчас отдыхают. Это правда. И чего-то хотят. А чего?

— Чтоб ветры были… Чтоб дожди, грозы… И солнце… И листья, и цветы, наверное. Я не умею об этом сказать.

Алексей говорил и сам удивлялся, что говорит. Он никогда не подозревал, что может так говорить.

— Интересно, — опять произнесла девушка. И дотронулась до него. Он обернулся. Шура стояла на коленях, смотрела на него не мигая, строго и холодно. Лицо ее было каким-то странным — лоб, нос, подбородок смертельно бледными, а щеки горели, полыхали розовым огнем, будто их натерли жесткой суконной тряпкой.

— Ты… чего? — невольно спросил Алексей.

— А ты скажи… ты любишь меня?

Алексея окатило жаром, он отшатнулся и как-то неестественно улыбнулся.

— Вот еще… выдумываешь. С чего бы я…

И почувствовал, что покраснел, покраснел густо и жарко. Он вскочил на ноги, отвернулся, отошел, пошатываясь, остановился.

— Нет, любишь, любишь, любишь! — закричала на весь лес девушка, подбежала и схватила за плечо, поворачивая к себе. — Любишь, я это знаю… Ну-ка, гляди мне в глаза, гляди!

Она поворачивала его к себе, а он отворачивался.

— Повернись, говорю. Повернись! — требовала она, теперь не прикасаясь к нему.

И когда он обернулся, пересилив себя, она, оказывается, стояла уже за высокой березой, прижавшись к ней грудью. Из-за ствола были видны только ее плечо, голова да одна нога в белом носочке и коричневой тапочке.

— Шура! — Он шагнул к ней.

Она, хохоча, отбежала к другому дереву и опять выглянула из-за ствола.

От дерева к дереву они бегали долго. Шура звонко смеялась, волосы ее растрепались, она то и дело их поправляла. «Догоню — поцелую… И поцелую! — колотилось у Алексея в голове. — И тогда не надо ничего говорить, все и так будет ясно…»

И он уже почти догнал ее, но в это время тренькнул где-то велосипедный звонок. Алексей обернулся и увидел Бориса.

Он поставил велосипед к тому же дереву, возле которого стояла машина Алексея, и с корзинкой в руке подошел к ним.

— Играете, молодежь? — спросил он, сел на траву, поставил рядом корзинку и достал папиросы. — Закуривай!

— Играем! — тряхнула головой Шура. Она произнесла это тем голосом, каким говорят, когда хотят не оправдаться, а предотвратить все дальнейшие вопросы, вопросы, может быть, необходимые для одного, но абсолютно ненужные теперь для других. Таким голосом говорят, когда хотят отрезать для себя враз и бесповоротно все другие пути и возможности, кроме одной.

— Понятно, — сказал Борис негромко, безразлично. И обоим — и Шуре, и Алексею — было ясно, что ему понятно.

Девушка села на сухие листья. Алексей стоял и курил. Он стоял перед Борисом и сам чувствовал, что у него, вероятно, сейчас виноватый и нелепый вид.

— Сядь, Алеша, — не глядя на него, произнесла Шура.

Алексей помедлил и сел.

Борис и Алексей молча курили, было всем неловко, и деревьям было неловко, они стали будто еще молчаливее. На небе неподвижно висело единственное белое облако с рваными краями и синеватым плоским днищем, и ему тоже, казалось, было неловко торчать одному в пустом небе.

— А я вчера последний экзамен свалил, — проговорил Борис, стряхивая пепел с папиросы почему-то в свою корзину. — С первого сентября — на занятия.

— Поздравляю, — сказал Алексей.

Шура играла с большим рыжим муравьем. Муравей куда-то спешил по своей тропинке, а девушка ставила на его пути сухой листок. Муравей останавливался, обнюхивал листок, отползал назад, будто размышлял о чем-то, пошевеливая усиками, и снова устремлялся вперед.

Из рукава ее платья торчал беленький платочек.

— Приползет домой и расскажет, какое необыкновенное приключение случилось с ним в пути, — усмехнулся Борис, глядя на муравья.

— Разве они умеют говорить? — спросил Алексей.

— А что ты думаешь? — Борис потушил папиросу и бросил ее в траву. — Я вот иногда думаю о всяких формах жизни на земле. Ну, человек — это понятно. Высокоразумное, мыслящее существо. А может, муравьи тоже и высокоразумные, и мыслящие. По-своему. Вот читал я где-то, что у муравьев есть свои рабовладельцы. Есть рабочие, есть солдаты. Интересно, брат, да… Ну, чего не смеетесь?

Борис поднял злые глаза. Алексей о чем-то думал, опустив голову, а Шура, оказывается, с интересом слушала, давно забыв про своего муравья.

Борис холодными глазами улыбнулся ей, она отвернулась и стала глядеть в сторону. И так, не поворачивая головы, тихо вдруг заговорила:

— Да, интересно… Ох, до чего интересно! Может, у них есть и свои музыканты, художники всякие, писатели, архитекторы. Своя наука и своя культура. И может, они уже кое в чем и перегнали человеческую культуру, если взять в сравнении…

— Какое там перегнали, если рабовладельцы, — упрямо сказал вдруг Алексей.

— Эх, ну какой ты! — воскликнула Шура. — Это люди так называют — рабовладельцы. А может, они, такие муравьи, не рабовладельцы вовсе, может, они — какие-нибудь огромные светила ихней науки и… общественной мысли. А? Что мы знаем? Ничего мы не знаем! Может, они сидят и думают — как им, муравьям, лучше жить и что это за непонятные великаны ходят по земле, которые иногда разворачивают их муравьиные жилища, и как с ними бороться. Они думают, за это их уважают другие муравьи. Да… может, людям еще поучиться бы кое-чему у муравьев, если бы разгадать смысл их жизни.

— Фантазируешь ты, — сказал Алексей. — А интересно.

— Интересно, — согласно кивнула Шура. — Если… была бы возможность, я бы пошла на биологический факультет.

— А когда они в спячку ложатся? — спросил Алексей. — Зимой-то они спят, наверное?

— Я не знаю, — сказала Шура. — Может, спят, может, живут какой-то своей жизнью. Утепляют свои муравейники чем-то таким… абсолютно не пропускающим холода, и живут. Чем утепляют — люди не знают. Или вот дождь муравьи чувствуют. А как? Задо-олго ведь свое жилье закупоривают.

— Раз не ложатся пока в спячку, — значит, долго еще тепло стоять будет, — не то спросил, не то просто раздумчиво произнес Алексей.

— Будет, должно… — произнес Борис, взял свою корзинку, с удивлением обнаружил там пепел от своей папиросы, вытряхнул его. — Ну ладно, я ведь, собственно, за грибами. Знаю одно место, где опята сплошными коврами растут.