В холоде и золоте. Ранние рассказы (1892-1901) - Леонид Николаевич Андреев

циничны на словах, но потихоньку крестились и даже усердно молились, а она действительно не верила. От этого ей было ни тяжело, ни горько, а только очень пусто, и часто она не понимала, зачем светит солнце, и бессмысленно удивлялась, когда какой-нибудь человек умирал и его хоронили. Потом Буяниха никогда не входила в женские интересы, и за это подруги не любили ее и называли гордячкой. Два года тому назад Буяниху заразили дурной болезнью, болезнь была залечена, но голос навсегда остался немного гнусавым. Но так как почти все ее подруги страдали такою же болезнью и говорили неестественными, хриплыми или гнусавыми голосами, то никто не обращал на это внимания и разве только иногда передразнивали.

Жила Буяниха вместе с тремя своими подругами у титулярного советника Данкова, имевшего на Пушкарной улице, недалеко от поля, собственный дом. Снаружи это был низенький в больших щелях забор, только по плечо взрослому человеку, так что все прохожие заглядывали через него во двор. Но на дворе не виделось ничего интересного. Весь он густо зарос крапивою и лопухами, из которых в одном месте торчал невысокий кол – все, что осталось от сарайчика, пошедшего на дрова. Иногда среди примятой травы валялась забытая с ночи подушка в ситцевой засаленной наволочке, а в углу уже несколько лет под дождем и снегом лежал никуда не годный кожаный опорок, покоробленный, высохший. Подошва с носка отделилась и загнулась, и оттого весь он походил на рот, который открылся, чтобы сказать что-то, да так и застыл в загадочной нерешимости.

От низенькой калитки, не имевшей никаких запоров, в глубину двора шла тропинка, довольно широкая, так как Данков волочил одну ногу и забрасывал ее на сторону, и оттого при ходьбе занимал много места. Самый дом был ужасно дряхлый, с переломившимся к середине коньком, отчего концы крыши резкими остряками задирались вверх и как будто следили, что делается в летнем небе, глубоком и синем. Стены дома повыперло, а окна, с радужными от старости стеклами, ввалились, и глядели они угрюмо и покорно, как забытая в богадельне старуха, у которой провалился рот и выдался вперед костлявый подбородок. За крышею зеленой, свежей шапкой подымалась высокая груша и чуть показывали свои листья низкорослые вишни. Там был сад, заброшенный и густой, там по вечерам Данков и его жилицы пили чай, сводили счеты и ругались.

За долги и недоимки поместье Данкова давно уже продавалось, о чем были публикации в газетах, но никто не хотел покупать его, и Данков был уверен, что проживет в нем до самой смерти. Но иногда, пьяный, он начинал сомневаться: все люди казались ему покупателями на его дом, и он ругал людей, брызжа слюнями, и колотил девушку Надьку, которая была его любовницей.

Днем двор и домишко были пустынны и немы, как будто люди давно уже покинули их и предоставили им тихо жить и умирать под жгучими лучами солнца, но к вечеру там начиналась робкая жизнь: кто-то кашлял, звучали женские голоса и вился синий дымок от самовара. В этот час все обитатели Пушкарной выбирались на улицу, садились у ворот на лавочках и круглых камнях и лущили подсолнухи, а ребята собирались где-нибудь под забором, на травке, и рассказывали страшные сказки о мертвецах. Лица их в темноте бледнели, а глаза казались черными и большими, и босые ноги они тщательно подбирали под себя. Над ними таинственно темнели свесившиеся деревья, а за досками, в темноте сада чудилось присутствие чего-то страшного: как будто сам мертвец притаился и слушает, что о нем рассказывают ребята, и тихонько смеется.

Показывался вечером и Данков. Он подходил к своему заборчику, клал на него локти и загадочно и презрительно глядел на улицу. И так же презрительно и загадочно смотрела улица на него.

А когда надвигалась ночь, и ребята разбегались по домам, боязливо отхватывая ноги от неостывшей еще бархатной пыли, и затихала улица – из данковского домика одна за другою выходили молчаливые женские тени и бесшумно исчезали в конце улицы, где начинался мощеный и людный город. Там они оставались до утра, серой кучкой дежуря под мостом и отдаваясь солдатам, оборванцам и пьяным чиновникам, и, шатаясь, возвращались домой.

Так проходила жизнь их всех и жизнь молчаливой Буянихи.

Но случалось, что Буянихе попадался богатый любовник и напаивал ее, не жалея денег, так как водку она пила стаканами. Тогда она дралась. Она била своего богатого любовника, с наслаждением возя его лицом по склизкому, заплеванному полу, и все другие мужчины, сидевшие в «Красном кабачке», смеялись, так как никому не было жаль мужчину, которого бьет женщина. Но от смеха и криков, наполнявших кабачок и делавших его похожим на погремушку в руках черта, злоба Буянихи только разгоралась и огнем переходила в ее глаза, сверкающие и красные от налившейся в них крови. Куда она ни поворачивала их, перед нею были раскрытые рты и оскаленные зубы, изрыгавшие густой хохот, и, не понимая, что этим смехом ее одобряют, она накидывалась на первого попавшегося, и вместе с ним, со столом и посудой, валилась на землю. Теперь она била уже не своего любовника, а человека постороннего, и это возмущало остальных, оскорбляя в них чувство справедливости. Они скопом набрасывались на Буяниху, давили ее своими телами, душили цепкими руками и отдирали от рассвирепевшей жертвы. Потом ее били, как бешеное животное, не разбирая, куда бьют и чем бьют: кулаками, ногами по животу и груди. И слышно было лишь тяжелое сопение возившихся людей, топот ног, глухие и шлепкие удары по животу и скрип зубов, сжимавшихся в пароксизме злобы или отчаянной боли.

И только раз с Буянихой было поступлено как с человеком, за которым признается право на душу и стыд: ее разложили на полу, задрали кверху ее жиденькое ситцевое платье, под которым была только грязная рубашка, и выпороли ремнем. Сперва ее хлестали без счета, но кто-то сказал, что нужно считать удары; их стали считать, и это всем понравилось, так как напоминало настоящий суд. Пока ее наказывали, Буяниха хрипела и дергалась, а они были <нрзб> и смотрели на темное родимое пятнышко, которое было на левой ноге Буянихи, повыше коленки и которое они увидели в первый раз.

– Так-то лучше, – сказал кабатчик Титка, когда наказание кончилось. – В другой раз поостережется.

Но Буяниха не поостереглась и продолжала напиваться и буянить. Когда ее, избив, выбрасывали за дверь кабачка, она немного лежала и потом отправлялась на соседнюю Пушкарную и, было ли это днем