Чертово колесо - Михаил Гиголашвили

В отвратительном настроении Нана сидела на работе. После той кошмарной ночи она чувствовала себя как в помоях. Помимо омерзения к своему «жениху» Бати и к себе, Нана ощущала вину перед Ладо. «Господи, сколько можно так ошибаться в людях!.. Одни ошибки! — тоскливо думала она, понимая, что ошибается главным образом не в людях, а в себе самой: как можно было не разобрать, что этот "жених" — просто подонок, зверь и садист?.. Опыта мало у меня, потому и прокалываюсь… На своих ошибках учатся… А где, когда, с кем было эти ошибки делать, ума набираться?.. Тедо, доцент, Ладо… И еще тот, чернявый… гитарист… на море… сумасшедшие сутки…»

Нана пыталась успокоить себя тем, что та ночь с Бати случается в жизни каждой или почти каждой женщины — с кем-то раньше, с кем-то позже, и все знают примерно, что такое насилие, неважно, грубое оно или мягкое. Но ничего не помогало. Она пыталась разбудить в себе злость к Ладо, чтобы как-то оправдаться перед собой, но и этого не получалось. Нана упрямо ходила по замкнутому кругу, повторяя: «Если бы он меня любил, то женился на мне. Развелся бы с женой — и женился. Раз он этого не делает — значит, не любит. Или любит, но не меня, а мое тело. Пока любит… А раз так — значит, я свободна…». Но эти мысли ни к чему не приводили и камнем давили на затылок. Она чувствовала себя виноватой и оскорбленной, и от этого сердилась и трепетала еще сильней.

За те несколько лет, что Нана провела с Ладо, ее отношение к нему менялось. То ей его не хватало — и тогда она часто звонила ему и бесилась, если жена брала трубку. То его бывало много — и тогда ее раздражала его ревность, неумность, звонки, расспросы, намеки, проверки, капризы и упреки на пустом месте. Вечная тупая ревность, которая ничего, кроме злости, не вызывала и ничего, кроме хитрости и изворотливости, не рождала. Ведь что может быть сложнее, чем доказывать, что белое есть белое?.. Доходило до того, что, бывало, приходилось врать, чтобы правда выглядела правдой!

Иногда Нане удавалось сводить его ревность к минимуму — Ладо начинал верить ей. Но тогда переставал названивать и приезжать. И уже ей самой начинало недоставать его голоса, интонаций, бреда любви-ревности, всех этих дрязг, разборок и любовных склок, после которых встречи так ошеломительно-прекрасны: каждый, боясь потерять другого, обретает его заново.

Порой Нане казалось, что он не звонит и пропадает по той или иной причине: разлюбил или нашел другую. И она принималась упрекать его в черствости, в отсутствии любви, в эгоизме и себялюбии: редко звонит, мало спрашивает, не поджидает возле подъезда, как раньше.

«Какой мне смысл и толк быть твоей любовницей? — вились мысли дальше, обращаясь к Ладо. — Да, я люблю тебя, но ты ничего не хочешь сделать для меня, у нас даже квартиры нет, где можно по-человечески встречаться!.. Мы никуда не ходим, нигде не бываем. Понятно, ты женат, тебе не с руки появляться со мной в театрах и кино, но я тоже человек! Мне надоело всюду бродить одной! Перед подругами стыдно: все с мужьями, одна я как уродка или инвалидка, одна, одна, всегда одна!.. Значит, приходится самой строить свою жизнь, а не сидеть, как собачонка, и ждать твоего свиста, чтобы бежать в какую-нибудь грязную хату, вроде притона этого недоделанного Художника!.. А потом ты меня бросишь. Ты и так уже на малолеток заглядываешься… Голову прошлый раз чуть не свернул, когда мою тринадцатилетнюю соседку увидел…»

«Нет уж, спасибо! Не хочу быть дурой! Не хочу! — почти кричала Нана ему в трубку и добавляла, уже потише и угрожающе, зная, что этот тихий голос действует на Ладо сильнее всяких сцен: — Раз так, раз я не жена тебе и свободна, то я буду жить по-своему! Я не кукла, а живой человек! У тебя семья, дом, сын, а у меня что?.. Разве я не женщина, разве мне не надо иметь детей, семью? Я старею, в конце концов! Скоро я никому не буду нужна!» — истерически прорывалось у нее, а облик дряблой старости пугал до смерти.

«Поступай, как считаешь нужным, — отвечал он. — Хочешь выходить замуж — выходи. Запретить тебе я не могу! Беги под венец! Мендельсон уже играет!»

«Как выходить, когда ты рядом и я тебя люблю?» — искренне удивлялась Нана.

«Что же мне, умереть? Повеситься? Утопиться? Сделать золотой укол, заснуть навсегда?» — отвечал Ладо.

Эти диалоги длились до бесконечности, по замкнутым спиралям, уходящим в темные дыры, чертова карусель, бег по кругу: остаться, чтобы уйти, уйти, чтобы остаться. Любить, чтобы ревновать. Ревновать, чтобы любить. Ревность и верность сцепились зубьями колес.

В таких разговорах, чаще всего по телефону, проходили минуты, часы, иногда дни. Все, что должно было излучать радостный свет, тускнело и приобретало оттенок безысходности. Даже минуты близости окрашивались в безнадежные тона. Да и Ладо не всегда бывал на высоте: то ему плохо от того, что нет лекарства и он в ломке, то ему плохо от того, что лекарства слишком много… Это тоже нервировало.

Нана просидела весь перерыв одна, словно в параличе. Она была в шоке с того момента, как Бати ударил ее в первый раз…

Когда в тот вечер на Площади героев, на развилке, он вздохнул с неподдельной печалью: «Ну, если не можешь, если тебе надо домой — пожалуйста, я отвезу тебя…», — она вдруг уверилась в нем: «Хорошо, поедем, но только один фильм, уже поздно!..» — «Конечно, только один… "Ключ"…» — отозвался он, сделал дерганый, конвульсивный круг по площади и помчался на Веру.

Идти надо было через весь двор, полный соседей. Нана спиной ощущала недобрые взгляды старух из окон, улавливала смешки женщин; притихшие дети, побросав мячи и скакалки, смотрели на нее во все глаза, а из мужского угла несло напряженным грозовым молчанием. От этого она разволновалась, на ватных ногах еле поднялась по лестнице, прошла по длинному балкону, на счастье, безлюдному, а в комнатке села на диван и одеревенела. А Бати начал шарить в шкафу. Коньяк, конфеты. Включил видео и сел рядом — кроме дивана, кресла и телевизора, в комнате ничего не было…

Тут, под шепот сослуживцев, перед ее столом возник плечистый мужчина в зеркальных очках и черной рубашке, из-под ворота поблескивала цепочка с крестиком.

— Нана Саканделидзе? — спросил он, снимая очки и всматриваясь в ее лицо.

— Да, я…

— Капитан угрозыска Бежан Макашвили! — представился он и положил на ее стол, поверх бумаг, какую-то квитанцию. — Вас срочно вызывают в милицию. Начальник хочет побеседовать. Вот повестка.