Слепой часовщик. Как эволюция доказывает отсутствие замысла во Вселенной - Ричард Докинз

Если бы меня убедили в том, что теория естественного отбора нуждается в таких поправках, я бы отбросил ее как никуда не годную… Теория естественного отбора, требующая чудес на каком угодно этапе происхождения видов, ничего бы не стоила.

Речь идет не о какой-нибудь мелочи. С точки зрения Дарвина, самая суть теории эволюции путем естественного отбора заключается в том, что теория эта предлагает несверхъестественное объяснение существования сложных приспособлений. В этом же, к слову, состоит и основная мысль данной книги. Для Дарвина эволюция, которая вынуждена двигаться прыжками с божьей помощью, — это уже не эволюция. Само понятие эволюции теряет тут всякий смысл. В свете сказанного нетрудно понять, почему Дарвин из раза в раз упорно твердил о постепенности эволюции. Нетрудно понять, почему он написал то, что я уже цитировал в главе 4:

Если бы можно было показать наличие такого сложно устроенного органа, который не мог сформироваться в ходе многочисленных последовательных незначительных модификаций, моя теория потерпела бы полный крах.

Была у Дарвина и другая причина придавать постепенности большое значение. Его современники, как и многие наши современники, с трудом могли себе представить возникновение человеческого организма и других столь же сложных объектов эволюционным путем. Если считать нашим далеким предком одноклеточную амебу, как это было еще недавно принято, то многим людям будет нелегко мысленно заполнить пропасть, разделяющую амебу и человека. Им покажется невероятным, как столь примитивный первоисточник мог дать начало такой сложности. Чтобы преодолеть данную разновидность скептицизма, Дарвин использовал образ длинного ряда незначительных, плавных изменений. Его рассуждения сводились к следующему: вам трудно представить себе, как амеба превращается в человека, но вы с легкостью можете себе представить, как амеба превращается в несколько иную разновидность амебы. А теперь вам несложно будет представить себе и то, как эта несколько иная разновидность превращается в несколько иную разновидность несколько иной разновидности… и т. д. Как мы уже видели в главе 3, эта аргументация способна убедить нас только в том случае, если количество эволюционных шагов огромно, а каждый шаг ничтожно мал. Дарвину постоянно приходилось бороться с недоверием такого рода, и он всегда прибегал к одному и тому же оружию: к подчеркиванию того, что изменения были плавными, практически незаметными и распределялись между бессчетным числом поколений.

Здесь уместно будет вспомнить рассуждения Дж. Б. С. Холдейна — прекрасный образец неординарного подхода к борьбе с подобным скептицизмом. Холдейн обратил наше внимание на то, что нечто очень похожее на переход от амебы к человеку происходит в утробе у любой матери всего за девять месяцев. Спору нет, индивидуальное развитие и эволюция — процессы чрезвычайно разные, но тем не менее любому, кто сомневается в самой возможности плавного перехода от одной клетки к человеку, достаточно посмотреть, каким образом возник он сам, чтобы все его сомнения рассеялись. Надеюсь, я не покажусь вам педантом, если между прочим напомню о том, что выбор амебы на роль почетного прародителя — это не более чем дань причудливой традиции. Какая-нибудь бактерия подошла бы тут лучше — впрочем, те бактерии, которые нам известны, тоже являются современными организмами.

Подытожу сказанное. Усиленное подчеркивание Дарвином того, что эволюция постепенна, было вызвано тем, против чего он возражал: ошибочными представлениями об эволюции, широко распространенными в XIX столетии. В контексте той эпохи слово “постепенный” означало “противоположный сальтации”. А в контексте следующего, ХХ столетия Элдридж с Гульдом употребляют это же слово совершенно в ином смысле. Фактически, хотя и не говоря об этом напрямую, под “постепенностью” они подразумевают “постоянную скорость” и противопоставляют ей придуманное ими понятие “прерывистости”. Под видом градуализма они осуждают “постоянный скоростизм”. И тут они, несомненно, правы: в чистом виде он так же абсурден, как и моя притча об исходе евреев.

Однако объединить эту справедливую критику с критикой в адрес Дарвина значит просто-напросто перепутать два различных значения слова “постепенный”. У нас нет никаких оснований сомневаться в том, что Дарвин и сам согласился бы с теми претензиями, которые Элдридж и Гульд предъявляют градуализму. А в том смысле, в каком Дарвин был убежденным градуалистом, Элдридж и Гульд тоже градуалисты. Теория прерывистого равновесия — это незначительная поправка к дарвинизму, которую сам Дарвин вполне мог бы одобрить, если бы это было предметом обсуждения в его время. Незначительные поправки не заслуживают большой шумихи. Причина того, почему шумиха все-таки возникла и почему я почувствовал себя вынужденным посвятить этой поправке целую главу, состоит попросту в том, что теорию эту преподносили (некоторые журналисты — весьма навязчиво) так, как если бы она кардинально противоречила взглядам Дарвина и его последователей. Отчего же это произошло?

В мире полно людей, которые тщетно стараются найти оправдание своему нежеланию верить в дарвинизм. По всей видимости, они делятся на три основные группы. Первая — это те, кто по религиозным причинам хочет, чтобы сама эволюция оказалась неправдой. Ко второй группе относятся те, у кого нет оснований отрицать, что эволюция происходила, но ее механизм, изложенный в дарвиновской теории, кажется им отвратительным по причинам политическим или идеологическим. Некоторым из них идея естественного отбора кажется недопустимо грубой и жестокой; некоторые путают естественный отбор со случайностью и, как следствие, с “бессмысленностью”, оскорбляющей их достоинство; иные же не видят разницы между дарвинизмом и социал-дарвинизмом — понятием, имеющим расистские и прочие неприятные обертоны. И наконец, к третьей категории относятся многие сотрудники так называемых СМИ, которые просто любят ниспровергать устои — возможно, потому что это поднимает тиражи, — а дарвинизм пользуется достаточным признанием и авторитетом, чтобы быть для них лакомым куском.

Каковы бы ни были их мотивы, результат один: стоит только уважаемому ученому заикнуться о своем малейшем несогласии с каким угодно нюансом современного ему дарвинизма, как он будет немедленно “пойман за язык”, а слова его раздуты сверх всякой меры. Будто бы некий мощный усилитель оснащен тонко настроенным микрофоном, избирательно выхватывающим все то, что может показаться хоть сколько-нибудь противоречащим дарвиновской теории. Это крайне прискорбно, ибо серьезные прения и критика жизненно необходимы любой науке, и горе нам, если ученые будут вынуждены держать свои мнения при себе, опасаясь “прослушки”. Надо ли говорить о том, что при всей своей мощности этот усилитель не отличается высокой точностью воспроизведения? Искажений больше чем достаточно! Ученый, шепотом высказывающий легкое сомнение в каком-либо современном аспекте дарвинизма, обречен слышать, как его слова громыхают и повторяются на все лады в искаженном, едва узнаваемом виде только и ждавшими этого момента громкоговорителями.

Элдридж и Гульд не шепчут, они кричат, красноречиво и убедительно. То, о чем они кричат, — материи зачастую довольно тонкие, но ясно одно: с дарвинизмом что-то не так. Аллилуйя, “ученые” сами это сказали! Редактор издания “Сотворение мира по Библии” писал по этому поводу: