Далекие Шатры - Мэри Маргарет Кей

Взгляд Аша упал на обнаженную руку цвета слоновой кости, и там, прямо над золотыми браслетами, он увидел маленький шрам в форме полумесяца – отметину, оставленную зубами обезьяны много-много лет назад… Да, сомнений нет, это Джали. Джали повзрослевшая – и превратившаяся в настоящую красавицу.

Давным-давно, в первый год учебы в школе, Аш однажды наткнулся в одной из пьес Марлоу на строки, пленившие его воображение и навсегда запечатлевшиеся в памяти, – слова Фауста при виде Елены Троянской: «О, ты прекраснее ночного неба, одетого в убранство тысяч звезд!» Тогда Ашу показалось (и казалось поныне), что лучшего описания женской красоты быть не может, и позже он применил это высказывание к Лили Бриггс, которая захихикала и сказала, что он не дурак, а еще позже – к Белинде, которая отреагировала примерно так же, хотя выразилась несколько иначе. Однако ни одна из них не имела ни малейшего сходства со сводной сестрой махараджи Каридкота, специально для которой, подумал ошеломленный Аш, и могли быть написаны эти строки.

При виде Джали у Аша возникло ощущение, будто он впервые в жизни видит подлинную красоту, а прежде вообще не понимал, что это такое. Лили была привлекательной на простонародный манер, а Белинда, безусловно, очень хорошенькой, гораздо симпатичнее любой из предыдущих его возлюбленных. Но с другой стороны, его представления о женской красоте сложились в пору детства в Индии и позже непроизвольно подверглись влиянию моды: в Викторианской Англии, как можно судить по бесчисленным портретам, почтовым открыткам и иллюстрированным книгам того времени, по-прежнему восхищались большими глазами и маленьким, подобным розовому бутону ртом на безупречно овальном лице, не говоря уже о покатых плечах и талии объемом в девятнадцать дюймов. Эпоха статных богинь Дюморье, которые ввели моду на совершенной другой тип красоты, еще не наступила, и Ашу никогда не приходило в голову, что фигура или лицо, столь решительно не отвечающие викторианскому – и индийскому – идеалу, могут не только очаровать неизмеримо сильнее, но еще и поразить воображение до такой степени, что миловидность, прежде вызывавшая восхищение, покажется пресноватой и маловыразительной. И хотя Аш по-прежнему отдавал предпочтение хрупким и изящно сложенным женщинам вроде Шушилы, внешность Анджали, заставлявшая вспомнить о ее русской прабабке, стала для него настоящим откровением, и он не мог оторвать от нее глаз.

Смущенная его вниманием, она немного отвернулась и снова натянула пониже на лоб конец сари, так что на лицо опять легла тень, а Аш осознал, что таращится на нее самым непристойным образом и что Джоти секунду назад задал ему вопрос, а он даже не услышал. Он быстро повернулся к мальчику и следующие десять минут был занят разговором о соколиной охоте. И только когда Джоти и Шушила принялись упрашивать своего дядю отпустить их на соколиную охоту на другой берег реки, он получил возможность снова повернуться к Анджали.

Две пожилые служанки уже начинали зевать и клевать носом, поскольку час был поздний. Аш понимал, что ему пора откланяться, но хотел кое-что сделать перед уходом. Он засунул руку в карман, а через несколько мгновений наклонился вперед и сделал вид, будто подбирает что-то с ковра.

– Ваше высочество что-то обронили, – сказал Аш, протягивая Анджали якобы поднятый с пола предмет. – Это ведь ваше?

Он ожидал увидеть у нее на лице удивление или недоумение – скорее последнее, ибо по прошествии стольких лет она вряд ли помнила свой детский талисман или мальчика, которому его подарила. Но Анджали просто повернула голову, когда он обратился к ней, и, увидев у него на ладони кусочек перламутра, взяла его с улыбкой и негромко поблагодарила:

– Спасибо, сахиб. Да, это мое. Не знаю, как я могла… – Она задохнулась и осеклась на полуслове, поднеся руку к груди, и Аш тотчас понял, что ошибался: Джали не только помнила, но и по-прежнему носила свою половинку талисмана там, где всегда, – на шелковом шнурке на шее. И вот сейчас обнаружила, что она на месте.

Внезапно на Аша нахлынули смешанные чувства, которые он не хотел анализировать, и он поспешно повернулся к Шушиле-Баи, извинился, что засиделся так долго, и попросил позволения удалиться. Да-да, согласился Кака-джи, живо поднимаясь на ноги, им всем пора ложиться спать, час уже поздний, и хотя молодые люди могут обходиться без сна, сам он не может.

– Мы замечательно провели вечер. Надо будет еще как-нибудь собраться, и не раз.

Анджали не промолвила ни слова. И не пошевелилась. Она сидела совершенно неподвижно, сжимая в кулаке недостающую половинку своего талисмана и глядя на Аша широко раскрытыми глазами. Но он уже пожалел о своем порыве, поддавшись которому отдал девушке кусочек перламутра, и старался не встречаться с ней взглядом, когда прощался, а шагая в темноте обратно к своей палатке, злился на себя и жалел, что не выбросил безделицу – или, по крайней мере, не оставил мирно лежать в шкатулке. Им владело тревожное ощущение, будто своим необдуманным поступком он положил начало неким событиям, исхода которых не в силах предвидеть, – так человек небрежно бросает камешек на нависающий пласт снега и тем самым вызывает лавину, способную накрыть какую-нибудь деревушку в долине внизу.

А вдруг Джали расскажет кому-нибудь о странном возвращении недостающей половинки талисмана? Он не знал, сколько человек пользуется ее доверием в настоящее время или насколько она изменилась за минувшие годы. И он понятия не имел, чьи интересы она блюдет сейчас, ибо несчастная маленькая Каири-Баи гулкотских дней, похоже, не имела ничего общего с украшенной драгоценностями принцессой Каридкота, которая с такой помпой, в столь роскошном окружении ехала на свое бракосочетание, и было очевидно, что ее обстоятельства чудесным образом изменились и теперь все у нее в порядке. Сам же он нисколько не хотел, чтобы его так или иначе отождествляли с мальчиком, некогда служившим у ее брата. Пусть Джану-Баи умерла, но Биджурам жив-живехонек и, скорее всего, по-прежнему очень опасен. Уж он-то наверняка не забыл Ашока, и, если до него дойдет история о возвращении талисмана Джали, он может испугаться и решит расправиться с сахибом, как много лет назад они с Джану-Баи замышляли расправиться с Ашоком. Причем все по той же причине – из страха, что он может что-то знать или о чем-то догадываться. И сейчас, когда Лалджи мертв, может вызвать призраки прошлого…

Думая обо всем этом, Аш чувствовал, как у него неприятно сосет под ложечкой, и испытывал острое желание оглянуться через плечо. Он снова свалял дурака, как частенько делал в прошлом: совершил поступок под влиянием минуты, не подумав хорошенько о возможных последствиях, а ведь он поклялся себе, что никогда впредь не повторит такой ошибки.

Той ночью он спал с плотно зашнурованным палаточным пологом и с револьвером под подушкой, а перед сном мысленно отметил необходимость обращать больше внимания на расположение своей палатки, к которой сейчас легко можно было подойти с трех сторон, не потревожив ни Махду, ни Гулбаза, ни любого другого из его личных слуг. Отныне они будут ставить свои палатки полукругом за его собственной, почти вплотную друг к другу, а лошадей привязывать справа и слева, а не позади всем скопом. «Я позабочусь об этом утром», – решил Аш.