Громила - Нил Шустерман

Громила вновь поворачивается ко мне и тихо произносит:

— Государство прибирает к рукам его зарплату.

— То есть как?

Громила усмехается.

— А вот так. Не слыхал, что так бывает? Значит, есть кое-что, о чём я имею понятие, а ты нет. — Он наслаждается моментом, а потом объясняет: — У него бывшая жена и трое детей в Атланте. Государство вычитает алименты из его зарплаты напрямую, до того, как ему выдают чек — знают, что иначе он платить не будет. — Он качает головой. — Смешно — он бросает жену и троих детей, и что в результате? Я и Коди у него на шее.

Меня подмывает спросить, как это случилось, но тут я соображаю, что история эта наверняка не из романтичных. Если мальчишки оказались на попечении своего дяди-лузера, то с их родителями, конечно же, приключилось что-то очень нехорошее. Либо мертвы, либо сидят, либо просто бросили детишек на произвол судьбы. Что ни возьми — всё пахнет плохо, так что я решаю не поднимать вопрос.

— Твой дядюшка, как я посмотрю, крутой мужик, — говорю я. Сарказм хлещет из меня через край и добавляет ещё одно пятно к тем, что уже имеются на ковре.

— Он не так уж плох. Бывают хуже.

Как раз в это мгновение из своей комнаты выходит Коди. Он без майки.

— Моя футболка воняет Филеем, — заявляет он, — а у меня больше нет чистых. Это ты виноват, что у меня больше нет чистых рубашек!

Громила вздыхает и поясняет:

— Стирка белья — тоже моя обязанность.

Я начинаю подозревать, что вся домашняя работа — его обязанность.

Окидываю взглядом голую спину Коди. Совсем иная картина, чем у его брата. Ни синяков, ни шрамов, вообще никаких признаков того, что необузданный дядя воспитывает племянника ремнём. Может, я действительно ошибаюсь, и мужик на самом деле мечет громы и молнии только на словах, а сам и пальцем не трогает своих подопечных? А как же тогда спина самого Громилы?

А он в это время идёт в маленький чулан, примыкающий к кухне и превращённый в прачечную, выбирает из вороха белья, громоздящегося на сушилке, маленькую футболку и бросает её Коди.

— Чистая?

— Нет, я ею в сортире подтёрся.

Коди бросает на брата косой взгляд, на всякий случай обнюхивает футболку и, удовлетворённый, шагает в свою комнату, на ходу по-гудиниевски пытаясь продеть одновременно голову и руки в соответствующие отверстия одёжки.

Громила возвращается на кухню.

— Ну что ж, наверно, тебе пора перейти к основной части нашего разговора — к тому, чтобы я держался от твоей сестры подальше. Угрозами ты ничего не добился, значит, теперь постараешься убедить меня более цивилизованным образом, я правильно понимаю?

У меня не достаёт смелости взглянуть ему в глаза. Знаю, что вид у меня виноватый, но, сказать по правде, я сердит на себя самого за то, что налетел тогда на Громилу, как самый настоящий отморозок.

— Бронте сама себе голова, — ворчу я. Потом добавляю: — Но мне бы очень не хотелось, чтобы она встретилась с дядюшкой Хойтом.

— Мне тоже, — соглашается он. — И, на всякий случай: я совсем не такой, как мой дядя.

— Сам вижу. — Протягиваю ему ладонь. — Ну... надеюсь, ты не в обиде?

Он несколько секунд молча взирает на мою руку, и у меня уже было возникает чувство, что он всё-таки в обиде, но тут он пожимает её — крепко, решительно, с достоинством.

Мы киваем друг другу — взаимопонимание достигнуто. Словно мы — две державы, договорившиеся о ненападении и тем самым предотвратившие войну.

Дядюшка Хойт выползает из своей берлоги, и Громила отдёргивает руку, как будто его поймали на краже леденцов из кондитерской лавки. Мужик окидывает нас недобрым взглядом — как будто подозревает нас в злоумышлениях против него.

— Что это он тут расселся? Я сказал тебе — займись падалью!

Громила открывает рот, но я встреваю раньше, чем он успевает что-то сказать:

— И что, по-вашему, он может сделать? Щёлкнуть пальцами — и всё, труп исчез?

Мужик ухмыляется. Тьфу, в жизни не видал такой противной ухмылки! Снова чувствую себя каким-то нечистым.

— Ясное дело, — кривится дядюшка, — всю тушу за раз не унесёшь. Там, в сарае — бензопила.