Смерть в душе. Странная дружба - Жан-Поль Сартр

Гомес вспомнил толпу на Седьмой авеню.

— Вы считаете, — спросил он, — что все эти люди на улице думают о Париже?

— В каком-то смысле да. Но знаете ли, они думают иначе, чем мы. Для американца думать о чем-нибудь, что его раздражает, значит напрочь изгнать такие мысли.

Бармен принес стаканы. Старик поднял свой.

— Что ж, — сказал он, — за ваше здоровье.

— За ваше здоровье, — ответил Гомес. Старик грустно улыбнулся:

— Не очень-то знаешь, чего себе пожелать, да? После короткого размышления он продолжил:

— Да, я пью за Францию. Все-таки за Францию. Гомес не хотел пить за Францию.

— За вступление в войну Соединенных Штатов. Старик коротко усмехнулся:

— Вы дождетесь этого после дождичка в четверг. Гомес выпил и повернулся к бармену:

— То же самое.

Ему нужно было пить. Только что он считал себя единственным, кого волновала Франция, падение Парижа было его делом: одновременно несчастье для Испании и справедливое наказание для французов. Теперь же он чувствовал, что эта новость бродила по бару, что она вращалась кругами неопределенной абстрактной формы в душах шести миллионов. Это было почти невыносимо: его личная связь с Парижем оборвана, он был всего лишь недавно прибывшим эмигрантом, пронзенным, как множество других, одним общим кошмаром.

— Не знаю, — сказал старик, — поймете ли вы меня, но я живу здесь уже более сорока лет, и только с сегодняшнего утра я чувствую себя действительно иностранцем. Я не строю иллюзий, поверьте. Но я все же думал, что найдется хоть один человек, который протянет мне руку или скажет нужное слово.

Его губы задрожали, он повторил:

— Клиенты, которые двадцать лет ко мне ходят.

«Это француз, — подумал Гомес. — Один из тех, кто называл нас Frente crapulan» [7]. Но радость не появлялась. «Он слишком стар», — решил Гомес. Старик смотрел в пустоту, он сказал, сам не веря себе до конца:

— Но, может, это из деликатности…

— Гм! — хмыкнул Гомес.

— Может быть. У них все может быть. Тем же тоном он продолжил:

— В Роанне у меня был дом. Я рассчитывал туда вернуться. Теперь, наверное, придется подыхать здесь: на все по-другому смотришь.

«Естественно, — подумал Гомес, — естественно, ты подохнешь здесь». Он отвернулся, ему захотелось уйти. Но он овладел собой, внезапно покраснел и свистящим голосом спросил:

— Вы были за интервенцию в Испанию?

— Какую интервенцию? — ошеломленно спросил старик. Он с любопытством посмотрел на Гомеса.

— Так вы испанец? — Да.

— Вы тоже хлебнули лиха.

— Французы нам не очень-то помогли, — нейтральным голосом сказал Гомес.

— Верно, вот увидите, американцы нам тоже не помогут. Люди и страны похожи — каждый за себя.

— Да, — согласился Гомес, — каждый за себя.

Он и пальцем не пошевелил, чтобы защитить Барселону; теперь Барселона пала; Париж пал, и мы оба в изгнании, оба одинаковы. Официант поставил на стол два стакана; они их одновременно взяли, не отводя друг от друга взгляда.

— Я пью за Испанию, — сказал старик.

Гомес поколебался, потом сквозь зубы процедил:

— Я пью за освобождение Франции.

Они замолчали. Жалкое зрелище: две старые сломанные марионетки в глубине нью-йоркского бара. И такие пьют за Францию, за Испанию! Позор! Старик старательно свернул газету и встал.

— Мне нужно возвращаться в парикмахерскую. Я плачу за последнюю выпивку.

— Нет, — возразил Гомес. — Нет, нет. Бармен, все они за мной.

— Тогда спасибо.

Старик дошел до двери, Гомес заметил, что он хромает. «Бедный старик», — подумал он.

— То же самое, — сказал он бармену. Американец в пенсне слез с табурета и, качаясь, направился к нему.

— Я пьян, — сказал он.

— Что? — не понял Гомес.

— Вы не заметили?

— Представьте себе, нет.

— А знаете, почему я пьян?

— Мне на это плевать, — ответил Гомес. Американец звучно отрыгнул и рухнул на стул, на котором только что сидел старик.

— Потому что гунны взяли Париж. Его лицо помрачнело, и он добавил:

— Это самое плохое известие с 1927 года.

— А что было в 1927 году? Он приложил палец ко рту:

— Тсс! Личное.

Он положил голову на стол и, казалось, уснул. Бармен вышел из-за стойки и подошел к Гомесу.

— Постерегите его две минуты, — попросил он. — Ему пора, пойду вызвать ему такси.

— Что это за тип? — спросил Гомес.

— Он работает на Уолл-стрит.

— Это правда, что он напился, потому что взят Париж?

— Раз говорит, должно быть, правда. Только на прошлой неделе он набрался из-за событий в Аргентине, на позапрошлой — из-за катастрофы в Солт-Лейк-Сити{6}. Он напивается каждую субботу, и всегда есть причина.

— Он слишком чувствителен, — сказал Гомес. Бармен быстро вышел. Гомес обнял голову руками и посмотрел на стену; он четко представил себе гравюру, которую оставил тогда на столе. Нужна была бы темная масса слева, чтобы уравновесить композицию — возможно, куст. Он вспомнил гравюру, стол, большое окно и заплакал.

ВОСКРЕСЕНЬЕ, 16 ИЮНЯ

— Там! Там! Как раз над деревьями.

Матье спал, и война была проиграна. Вплоть до глубины его сна она была проиграна. Голос резко разбудил его: он лежал на спине, закрыв глаза и вытянув руки вдоль тела, и ой проиграл войну.

— Справа! — живо сказал Шарло. — Я же тебе говорю, как раз над деревьями. У тебя что, глаз нет?

Матье услышал медленный голос Ниппера.

— Ага! Ишь ты! — сказал Ниппер. — Ишь ты!

Где мы? В траве. Восемь горожан в полях, восемь гражданских в военной форме, завернутые по двое в армейские одеяла и лежащие посреди огорода. Мы проиграли войну; нам ее доверили, а мы ее проиграли. Она у них проскользнула сквозь пальцы, и теперь с грохотом ушла проигрываться куда-то на север.

— Ишь ты! Ишь ты!

Матье открыл глаза и увидел небо; оно было жемчужно-серым, без облаков, без дна, одна лишь пустота. На нем медленно рождалось утро, капля света, которая скоро упадет на землю и затопит ее золотом. Немцы в Париже, и мы проиграли войну. Начало, утро. Первое утро на свете, как и все остальные: все нужно было сделать, все будущее было в небе. Он вынул руку из-под одеяла и почесал ухо: это будущее других. В Париже немцы поднимали глаза к небу, читали на нем свою победу и свои завтрашние дни. У меня же нет больше будущего. Шелк утра ласкал его лицо; но у своего правого бедра он чувствовал тепло Ниппера; у левой ляжки тепло Шарло. Еще годы жить: годы убивать. Этот зарождающийся победоносный день, светлый утренний ветер в тополях, полуденное солнце на колосьях пшеницы, аромат разогретой вечерней земли, нужно