Кирза - Вадим Чекунов

— Москва.

— А я с Воронежа. Слышал такой? Почти земляки. Вот так-то.

Я молча киваю.

— Я, зема, чего звоню-то… Попрощаться. Последнюю ночь тут провожу. Утром в штаб, за документами, и все!.. Дембель у меня, прикинь! Послезавтра дома буду!

— Завидую! — искренне говорю.

— Вот и решил позвонить в учебку. У тебя-то все впереди. Но, зема, не кисни. Дембель неизбежен, как заход солнца! Удачи тебе! Давай!

— Счастливо.

Положив трубку, я присел на краешек тумбочки.

Бывает же такое… Не все из них звери.

На тумбочку нам звонят постоянно. Из казарм, с КПП, с объектов. Отовсюду, где есть телефон. «Сколько?» — рявкает в трубке устрашающий голос. Нужно назвать оставшееся до ближайшего приказа количество дней. «Вешайтесь, духи!» — блеют нам в ответ.

Проблема в том, что звонили и деды, и черпаки. Последним, соответственно, до приказа на полгода больше.

— Кому? — спрашиваю, стоя на тумбочке во второй раз. — Деду или черпаку?

Трубка захлебывается руганью.

— Ты, душара, сам знать должен! Попробуй только ошибись, сука! Ну! Сколько?!

— Вешайся! — отвечаю.

В трубке что-то квакает. Обещают сейчас же прийти и убить.

— Приходи.

Кладу трубку.

До конца наряда в мандраже.

Никто не пришел.

Некоторые пытаются вынести из столовой куски «чернушки», черного хлеба — его, в отличии от пайкового белого, выставляются целые подносы. Прячут в карманах сахар.

Сержанты устраивают внезапные обыски.

К найденным кускам добавляется целая буханка. Весь хлеб приказывают сожрать за несколько минут. Нормативы разные. Всухомятку — пять минут. С кружкой воды — две. Иногда предлагают выбирать самому.

Удивительно — знают ведь, что не уложатся, а все равно пытаются, запихивают огромными кусками, давятся, блюют…

За невыполнения «норматива» получают по полной.

С сахаром любит развлекаться сержант Роман. Заставляет зажать кусок зубами и бьет кулаком снизу в челюсть. Бывает, сахарные крошки вылетают вперемешку с зубными.

Каждый раз, обыскивая меня, Роман по-детски удивляется:

— Длинный! Как же так — тебя голод не ебет, что ли? Вон какой ты лось! Чего хлеб не нычешь?

— У меня метаболизм замедленный, — обычно отвечаю я.

К научным словам сержант Роман испытывает уважение. Молча бьет меня кулаком в грудь и переходит к следующему.

Сержант Роман отличаеся удивительным мастерством. В долю секунды он может нанести пару коротких и точных ударов по скулам провинившегося. Да так удачно, что не оставляет синяков. Челюстные же мышцы у жертвы на пару дней выходят из строя.

Получивших свое от Романа легко вычислить в столовой — они не едят второе, а осторожно, вытянув губы, пытаются пить с ложки суп.

По-южному веселый и задорный, Роман щедро награждает нас, духов, «орденом дурака». Суть заключается в следующем.

На выданной нам форме металлические, со звездами, пуговицы крепятся к сукну специальной петелькой-дужкой.

Роман, как эсэсовец Мюллер из «Судьбы человека», проходит вдоль шеренги на вечерней поверке и размеренно, с силой и неумолимостью парового молота, каждого бьет кулаком в третью пуговицу сверху.

Через несколько таких поверок на груди расплывается синяк размером с блюдце. В центре — маленькая черная вмятина от дужки.

Ее, эту самую дужку, я загнул, прижав к основанию пуговицы, в первый же день, по совету, полученному на гражданке от отслуживших уже друзей. Синяка у меня почти не было, да и вкладывал мне Роман не сильно. Так, для формы.

Неделю спустя, после бани, я поделился секретом с Мишаней Гончаровым. Уж очень пугающе выглядел его «орден».

Где знают двое… Через несколько дней, на утреннем осмотре, Роман заставил всех расстегнуть третью пуговицу. Приказал отогнуть петлю обратно. А за порчу казенного имущества мы отбивались на время часа полтора.

На этих «орденах» сержант Роман и погорел.

Наступила жара, и на зарядку мы побежали по форме номер два — голый торс.

Мимо шел замполит полка.

С Романа сняли лычки и отправили в кочегарку. Не в печь, к сожалению, а старшим смены.

Мы сидим в бытовой и подшиваем подворотнички. Самое трудное — правильно натянуть их на ворот гимнастерки. С каждым днем подворотнички становятся почему-то все короче и короче. От ежедневной стирки и сушки утюгом вид у них замусоленный и жалкий.

Подшивой — белой тканью, нам, духам, до присяги подшиваться не положено. После, когда из духов мы станем бойцами, разрешается подшиваться тоненьким, в два раза сложенным куском материи.

Черпаки и деды подшиваются в несколько слоев, больше пяти. Выступающий кантик выглядит у них красивой белой линией. На внутренней стороне, у сходящихся концов, стежками обозначаются флажки — один у черпака и два у деда.

У нас никаких изысков нет, поэтому выглядим мы, как и положено — по-чмошному.

Входит Криницын.

— Вот! — потряхивает он измятым тетрадным листком. — Выпросил у Зуба. Он мне надиктовал, а я записал.

Круглое лицо его разрезает довольная улыбка.

— Это поважней будет, чем присягу учить! «Сказочка» называется! Зуб сказал, что деды сразу, как нас в роты переведут, ее спрашивать наизусть будут. Кто не знает — по сто фофанов отвесить могут.

Листок идет по рукам. Доходит и до меня. Я вглядываюсь в торопливые криницынские каракули. Разбираю следующее:

Масло съели — день начался.

Старшина ебать примчался.

Мясо съели — день идет.

Старшина ебет, ебет.

Рыбу съели — день прошел.

Старшина домой ушел.

Дух на тумбочке стоит

И ушами шевелит.

— Это что за херня? — поднимаю глаза на Криницына.

Тот снисходительно улыбается:

— Так я же говорю — «сказочка». Ее дедушкам на ночь заставляют рассказывать. Мне Зуб объяснил все и прочитал ее. Чтобы мы, это… Ну, готовы были. После присяги-то…

Продолжаю читать:

Дембель стал на день короче,

Спи старик, спокойной ночи!

Пусть присниться дом родной,

Баба с пышною пиздой!

Бочка пива, водки таз,

Димки Язова приказ

Об увольнении в запас.

Чик-чирик-пиздык-ку-ку!

Снится дембель старику!

Возвращаю листок.