Морской орел - Джеймс Олдридж

Укрывшись в развалинах какого-то циклопического строения, они смотрели вниз, на дорогу. Берк видел, как по ней густым потоком шли грузовые машины.

С плоской скалы, на которой они находились, хорошо видна была длинная вереница машин на дороге. Это было шоссе, перерезавшее остров с юга на север. Больше всего шло американских шевроле, но попадались и форды. Все это были машины, оставленные новозеландцами. Теперь они находились в расположении частей немецкой 92-й дивизии и 11-го парашютно-егерского полка. Это были те части, которые осуществили первоначальный захват аэродрома Тимбаки и всей Мессарской равнины. Сейчас они направлялись через Кандию в Ретимо. А оттуда — под Смоленск.

Чутьем человека, побывавшего в кровавой схватке, Берк угадывал значительность происходившего передвижения, но не мог знать о нападении на Россию.

— Что-то там готовится, — сказал он остальным, которые все еще дремали.

Стоун, лежа за выступом скалы, мог только слышать вой и дребезжанье проезжающих машин и по звуку определить, когда они идут с перерывами и когда сплошным потоком.

— Хотел бы я знать, как дела на войне, — сказал он.

— Меня гораздо больше занимает, как бы нам заполучить лодку. — Берк повернулся лицом к Нису. — Почему мы идем именно в Мессарскую бухту? — спросил он.

— Там много укромных мест на берегу. И в одной деревне у меня есть знакомый человек. — Нис лежал на спине и разговаривал неторопливо.

— А по каким приборам вы будете ориентироваться в море?

Предполагалось, что если вы о чем-нибудь разговариваете с греком, то окончательные суждения выносите вы и выводы делаете тоже вы. И что для грека такая постановка есть нечто само собой разумеющееся. Но для этого грека вообще не существовало ничего само собой разумеющегося. У него была своя манера разговора — не греческая, и вообще неизвестно какая. Ее нельзя было назвать ни вежливой, ни бесцеремонной, ни уклончивой. Скорее — напористой. Но во всяком случае окончательные суждения выносил он, и он же диктовал выводы.

— Я никаких приборов не знаю. Я знаю только тела, — сказал Нис.

— Какие такие тела?

— Те, что делают ночь и день. — Нис говорил о небесных телах.

— И вы по ним доберетесь до места? В Египет? Или еще куда-нибудь?

— В Египет или на Кипр. Ветер сейчас такой, что лучше в Египет.

— Вы служили на флоте? — спросил его Берк.

Энгесу Берку хотелось узнать побольше об этом своевольном греке, в разговоре с которым всегда нужно было быть начеку. Который умел молчать и копить злобу и казался старше своих лет.

Нис покачал головой.

— Я был каичником, — сказал он и ограничился этим.

— Вы уже ходили под парусами в Египет?

— Сто раз.

— Из какой части Крита вы родом? — спросил его Берк.

— Я не критянин. Я из семьи патрасских каичников. Мы возили из Патраса бочки с вином, иногда в Афины, иногда даже в Салоники. А зимой ходили на Кипр и в Александрию.

Лежа и греясь на солнце, легко было разговаривать.

— Всегда находится грек, который говорит по-английски, — сказал Берк.

— Мой отец не умел ни читать, ни писать, и он участвовал в восстании против Метаксаса. Он хотел, чтобы я научился читать и писать. Когда он бывал на Кипре, он часто оставлял меня в греческих школах, где учили священники. Там я и научился английскому языку — Кипр ведь принадлежит англичанам. И религии меня там тоже учили. Потом отец приезжал, брал меня с собой на каик и вышибал всю религию у меня из головы. Он даже в этих делах был мятежником.

Когда Нис стал рассказывать о себе, он заговорил, как истый грек. Он повел рассказ складно и обстоятельно, без особых прикрас, но в эпической форме, как Лев Толстой. Именно так всегда говорят греки, когда рассказывают о себе, и это есть знак дружбы и уважения к, вам. И этот грек со злобой на сердце и с неистовой прытью в глазах тоже начал так.

— Когда Метаксас пришел к власти, отец решил, что настало время действовать. Мне тоже каралось так. Мы в ту пору возили гравий в Египет. А оттуда брали груз хлопка и шли с ним дальше, через канал и по Красному морю, иногда до самого Кувейта. Самые лучшие арабские каики строят в Кувейте. Но мы там добывали оружие — арабы получали его от немцев. А доставалось оно нам и шло на борьбу против метаксистов.

— Как же вам удавалось провозить оружие через Суэц? — Берк привстал и заглянул вниз на шоссе, потом снова лег и стал слушать.

— Мы везли его в железных баках с бензином прямо через канал. И доставляли жителям Пинда, которые готовили восстание против метаксистов.

— Просто чудо, как это вам удавалось, — лениво сказал Стоун.

— Метаксисты узнали про это и поймали нас как-то ночью, близ Мирабеллы. За нами погнались моторные шлюпки с броненосца. Фашисты нашли бензин и вылили его в море. Оружие они тоже нашли, но отец пришел в бешенство не из-за оружия, а из-за бензина. Он ругал их всеми словами, какими ругают фашистов, и всячески поносил Метаксаса. Потом двоих сбросил в воду. Тогда они пустили в ход прожектор и пулеметы, а нас взяли в плен. Моего отца и меня и еще пятерых. Больше я никого из них не видал.

— И что же с вами сделали?

— Меня отвезли в Лариссу и посадили в крепость. Я пробыл там три года.

— Вам удалось бежать?

— Когда началась война с итальянцами, меня мобилизовали в армию. Они решили, что теперь я примирюсь с Метаксасом, но это невозможно. Что сталось с отцом, не знаю. Вероятно, его расстреляли.

Он замолчал. Стоун сказал ему:

— Почему вы так думаете?

— Они расстреливали всех, кто был уличен в подготовке восстания.

— Почему же вас не расстреляли?

— Не знаю. Может быть, решили, что я слишком молод и что это отец втянул меня. Я рад, что с метаксистами покончено, — сказал он немного спустя совсем просто.

— Ничего, вот придете в Каир, они вас там дожидаются, — сказал Берк.

— Не думаю. Большинство осталось здесь любезничать с итальянцами и немцами.

— Что ж, увидите, — сказал Стоун, вставая.

— А мне это все равно, — сказал грек. Он в упор смотрел на Берка. — Теперь не о том надо думать. Нет смысла воевать с метаксистами, когда есть железноголовые. Железноголовые — вот главный враг.

Он встал и посмотрел вниз на шоссе, где последние грузовики скрывались за поворотом на Кастелли. Внизу, освещенная солнцем, расстилалась на просторе долина, и тени раскидистых зеленых платанов ложились на землю, белую от залежей триасовых известняков, дававших силу виноградным лозам.

— Надо идти, — сказал грек.

— Вниз?