Память золотой рыбки - Моник Швиттер

* * *

Он усаживается.

— Не хотите раздеться?

— В данный момент, пожалуй, нет. — Она удивляется, что нашлась что ответить, хоть и запнулась.

Он смотрит на нее, она — на свою фотографию на стене напротив.

— На чем мы остановились?

Она пожимает плечами.

— Сейчас послушаем.

Она включает диктофон: Почему вы живете на природе? — Я живу в помещении...

Вместе они прослушивают все их беседы за прошедшие два дня. Он скрещивает руки на груди и смотрит в пол. Она делает вид, что усердно что-то записывает, хотя на самом деле неумело рисует схематичную фигурку девочки. Краем глаза она пытается за ним наблюдать.

Я хотела с вами познакомиться. Уже давно.

Вы меня утомляете. Но я еще с вами не закончил. Приходите завтра.

Она выключает и убирает диктофон.

— Вчера, когда вы ушли, я вдруг понял, что вы мне кое-кого напоминаете.

— Правильно. Мою маму.

— Я знаю вашу маму?

— Вы ее не помните.

— Может, и помню.

— Вы с ней пару раз переспали, не более того. Потом вы ее не узнавали.

— Когда это было?

— В семидесятых.

— М-да. Давно. Уж не намерены ли вы прикинуться моей дочерью?

«Прикинуться», — пишет она каракулями рядом с фигуркой девочки. Смотрит на написанное.

— Пожалуй, мне пора. — Она встает. — Материала я собрала достаточно, этого должно хватить. Я вам пришлю интервью на проверку.

— О Господи, сядьте на место, я вас умоляю! Мое тело неумолимо гибнет, и ладно бы постепенно, незаметно, — так нет же, каждый день я маленькими, но уверенными и ощутимыми шагами приближаюсь к могиле, я ее так и вижу. Это ужасно. Отнеситесь же с пониманием к тому, что я не все помню.

— Да ладно вам. Мою мать вы не узнавали, когда мне пять лет было. Мужчины всегда живут в настоящем — так она у меня говорит. До свидания.

— Но Аннегрет рассчитывала, что вы останетесь отобедать. И еще: если позволите, я хотел бы кое-что добавить под запись. Хайку и хоррор! — произносит он, будто резюмируя все произошедшее.

— Может, сделаю такой заголовок. Спасибо. А может, и нет.

— Давайте поговорим об этом за обедом. — Он смотрит ей в глаза. — К тому же я хочу вам еще кое-что рассказать. Прошу вас.

* * *

— Вкусно?

— Да, только аппетита нет.

— Ко мне ведь, знаете ли, давно уже никто не приходит. Вчера, когда вы уехали, я посмотрел на вашу фотографию, и мне так захотелось, чтобы вы вернулись, погасили свет, бросились на меня и повалили меня на диван. Или на письменный стол. В кладовой. Или в подвале. Кругом темно, и только ваше обнаженное тело было видно в свете фонарика, который я держал в руке и направлял на вас. Вы же моего тела не видели, и оно заработало, как машина после ремонта. А вы были механиком. Теперь мне так трудно расстаться с этими видениями. Все ведь всегда упирается в наше тело, разве нет? — Он ударяет себя в грудь. — Мы пишем и пишем, чтобы одолеть его, а в итоге все равно проигрываем. Когда я написал свой первый роман, а он целиком посвящен моему чуждому подростковому телу, я повернулся лицом к миру, к другим, я вознесся над плотью, по крайней мере, до некоторой степени, какое было счастливое время! Теперь же я вернулся в себя, в чуждое мне хиреющее тело. Такова жизнь. Судьба всего земного.

— Вы говорите только о себе.

— Да, это ужасно. Я же совсем иначе хотел сказать. Можно еще раз?

— Последний шанс.

— В зеркале моем

Я — и ты ко мне близко

Некуда ближе.

— Спасибо, что накормили.

— Спасибо, что пришли.