Гламорама - Брет Истон Эллис

Я нахожу каюту Марины и стучусь в дверь, но, как и следовало ожидать, никто не отвечает, и дверь заперта. Я стучусь опять, прикладываю ухо к двери: тишина. Я переминаюсь с ноги на ногу в коридоре, по-прежнему ничего не соображая и обдумывая, что я скажу после того, как извинюсь за то, что вчера был пьян, и тут замечаю горничных, которые закончили убирать каюту через пять дверей от Марининои и теперь медленно направляются в мою сторону. Я решаю прогуляться по штирборту, но мне удается пройти совсем немного, бормоча что-то себе под нос, когда холодный атлантический ветер заставляет меня повернуться назад и вернуться к двери каюты. На этот раз она оказывается открытой, и горничная подает мне идею войти, оставив в открытом проеме огромный полотняный мешок, доверху наполненный грязным бельем.

Я стучусь, заглядываю внутрь, прочищаю горло, вынуждая горничную, меняющую постель, посмотреть в мою сторону. Без тени улыбки она произносит с высокомерным шотландским акцентом:

— Чем я могу вам помочь?

— Привет, — говорю я, безуспешно пытаясь изобразить радушие. — Я ищу девушку, которая жила в этой комнате.

— И что? — говорит горничная, держа в руках простыни.

— Я, э-э-э, кое-что здесь оставил, — говорю я, заходя в каюту и отмечая про себя нераспечатанную и перевернутую корзинку с фруктами на туалетном столике, телефон, по которому Марина звонила мне и который вместо того, чтобы стоять на тумбочке, находится на полу рядом с кроватью, как будто тот, кто последним им пользовался, бросил его и поспешно спрятался за кроватью.

— Сэр, — нетерпеливо начинает горничная.

— Все в порядке, не волнуйтесь, — говорю я. — Она — моя приятельница.

— Сэр, не могли бы вы зайти попозже?

— Нет, нет, я сейчас, — говорю я, осознавая, что комната выглядит так, словно в ней никто никогда не жил.

— Сэр, вам следует дождаться, пока…

Я машу рукой и говорю невнятно:

— Я же сказал, что все в порядке.

Стенной шкаф абсолютно пуст: ни одежды, ни чемоданов, ни даже вешалок. Я закрываю его, прохожу мимо горничной к туалетному столику и начинаю открывать ящики. Они тоже все пустые.

— Сэр, прошу вас покинуть каюту, — говорит горничная, весьма недоброжелательно глядя на меня. — Если вы не уйдете, я буду вынуждена вызвать охранников.

Игнорируя ее, я продолжаю обследовать каюту и замечаю, что стенной сейф открыт и сумка — нейлоновая, с фирменным металлическим треугольником Prada — высовывается оттуда. Я направляюсь к сейфу и слышу, что у меня за спиной горничная выходит из каюты.

Осторожно я открываю сумку и заглядываю внутрь: внутри нет ничего, если не считать конверта.

Меня внезапно начинает поташнивать, дыхание перехватывает, и похмелье наваливается на меня с новой силой, когда я извлекаю из конверта пачку «поляроидов».

Фотографий всего восемь, и на каждой из них — я. Две сняты за кулисами на концерте Wallflowers — на заднем плане виден плакат группы, передо мной, перекинув полотенце через плечо, с красным пластиковым стаканчиком в руке стоит потный Джейкоб Дилан. Две другие сняты во время фотосессии для какого-то журнала: в кадре чьи-то руки с кисточкой наносят грим на мое лицо, мои веки блаженно сомкнуты, Брижитт Ланком устанавливает рядом свой фотоаппарат. На остальных четырех: я стою возле бассейна в трусах и куртке, наброшенной на голое тело, кругом по земле разбросаны матрацы, еще на двух — огромное оранжевое солнце пробивается сквозь смог, а за длинной стеклянной загородкой, рядом с которой стоит молоденькая японская официантка в саронге, — панорама Лос-Анджелеса. И на последних двух дело происходит в сумерках, рука Рэнда Гербера лежит у меня на плече, в то время как кто-то разжигает полинезийские факелы, установленные на стоящей рядом подставке. Это место мне знакомо по многочисленным фотографиям в журналах — это «Sky Bar» в недавно открывшемся отеле «Mondrian». Но нос у меня другой, шире, несколько более плоский, и глаза расположены слишком близко, подбородок более выдающийся и на нем — ямочка, и волосы я никогда не зачесывал на сторону.