Наша трагическая вселенная - Скарлетт Томас

— Ха-ха! — поприветствовала она меня.

— Ха-ха, — ответила я. — Ладно, я сварю варенье.

Она поставила ревень на край стола, подсела ко мне и сняла солнечные очки.

— Охренеть, ты вяжешь носок!

— Да.

— Черт возьми, кто тебя научил? У тебя завелась новая лучшая подруга?

— Ну что-то вроде того, только мертвая.

Я рассказала Либби про Айрис Гласс.

— А самое крутое — это то, что мне дали в газете колонку и я каждую неделю должна «тестировать» новое хобби. Вот в следующий номер собираюсь написать о вязании носков.

К нам подошел Эндрю и обратился к Либби:

— Она целыми днями сидит в доме, вяжет, шьет и что-то мастерит. Отвезите ее в ночной клуб или куда-нибудь еще, пока она окончательно не превратилась в старика-отшельника.

Он рассмеялся и спросил, чего ей налить.

— Того же, что у Мег, — ответила Либби. — Боюсь, для клубов мы уже староваты.

— Да ладно, я не настаиваю. Я и сам отшельник. Не вижу в этом ничего плохого. А что будете есть, уже решили? Только что привезли устриц, и еще у нас сегодня неплохая сайда.

Мы заказали и того и другого, и Либби внимательно рассмотрела мой носок, периодически ахая от изумления, потому что она увидела, что у меня и в самом деле получается именно носок, а не что-нибудь другое.

— Никто не учится вязать носки по книге, — приговаривала она. — Это слишком сложно!

— Люди учатся по книгам самым разным вещам, — не согласилась я. — Правда, в основном это бывают плохие вещи, а моя колонка будет о том, как научиться по книгам чему-нибудь хорошему — к примеру, вязать носки.

— Черт, ты ведь будешь как школьница с разными проектами, для которых надо идти в библиотеку и узнавать, как разжечь костер, или прибить полку, или сшить себе фартук.

— Совсем необязательно превращать это в скучный школьный проект.

— Я думаю, ты научилась вязать носки потому, что заказала это у космоса.

— Слушай, а ведь в самом деле! — я рассмеялась. — Заказала!

— Это единственное разумное объяснение.

Я внимательно посмотрела на Либби. Казалось, за то время, что мы не виделись, она постарела на несколько лет.

— У тебя все в порядке? — спросила я. — Ты выглядишь очень уставшей и даже какой-то бестелесной, извини за такую образность.

— А, это потому, что я забыла накрасить ресницы, — вздохнула она. — Я вернулась к Марку. Ну, по крайней мере мы снова спим.

— Черт. Как же так? Почему?

— Может, он моя судьба.

— Но ты ведь не веришь в судьбу.

— Зато Боб верит. Он сказал, что я его судьба.

— Ладно. Рассказывай все по порядку.

Либби снова вздохнула. Пока мы ели устриц и сайду с жареной свеклой и картофельным пюре, она ввела меня в курс дела.

— Я уже довольно давно почувствовала, словно в голове что-то отмерло. Такое ощущение, будто там внутри бетон или вата. Когда я пыталась о чем-нибудь подумать, ничего не получалось. И мне вдруг стало совершенно непонятно, о чем говорить с Бобом. С Марком я все время была так занята своей суетой — старалась всюду успеть, никуда не опоздать, и жизнь во мне прямо бурлила, понимаешь? Я чувствовала, что живу. А когда я осталась с Бобом, это казалось более нечестным, чем быть с Бобом и Марком одновременно. Раньше я делала вид, что люблю Боба — ну, знаешь, люблю его в том самом смысле, — а в действительности любила Марка. И когда Марка в нашем уравнении не стало, у меня осталась только эта притворная любовь к Бобу, с которой мне предстояло, очевидно, прожить до самой смерти. Я много думала об этом. Может, я просто пытаюсь найти себе оправдание. Но я вообще-то всерьез переживала, и у меня даже началось что-то вроде депрессии. Я никогда не понимала тебя, когда ты рассказывала про свои депрессии — когда чувствуешь, что нет вообще ничего важного и ни в чем не находишь никакого смысла. А теперь и со мной начало происходить то же самое. Чтобы поговорить о чем-нибудь с Бобом, мне нужно составлять четкий план нашего разговора и продумывать свои реплики — некоторые я даже записываю заранее. Но не очень-то помогает. Знаешь, это как в школе, когда у вас сдвоенный урок биологии с самым скучным учителем на свете, ты уже от одной мысли о том, что сегодня будет это мучение, начинаешь засыпать. Вот так я чувствую себя каждый раз, когда собираюсь поговорить с Бобом. Раньше я справлялась с этими беседами, представляя себя с Марком — ну, вспоминая, как мы встречались с ним в последний раз, или думая о том, как мы увидимся снова и что я надену. Я записывалась к парикмахеру и на маникюр ради Марка. А с Бобом я не чувствовала во всем этом никакой надобности. Я говорю ужасные вещи?

— Конечно, нет. Я прекрасно знаю это ощущение депрессии, о котором ты говоришь. В те моменты, когда мне было особенно плохо, я даже разговаривать ни с кем не могла. Мне просто нечего было сказать. Когда звонила мама и спрашивала, чем я занимаюсь, я даже не могла вспомнить чем.

— Точно, именно так все и было. И это ощущение распространялось и на всю мою остальную жизнь. Я целый день стою в магазине, и мне совершенно нечего хотеть, и даже вещи на витрине переставлять нет желания, пока не появятся покупатели. Я просто выхожу через черный ход и плачу, потому что слезы по крайней мере кажутся настоящими, в них есть какое-то чувство — будто в моей жизни действительно что-то происходит, даже если мне это только кажется. Я обнаружила, что по утрам, когда крашу ресницы, задаюсь вопросом, зачем я это делаю. Я вообще перестала понимать, зачем одеваться, идти куда-то, что-либо делать. Это, кажется, Дарвин говорил, что в мире все в той или иной степени происходит ради секса? А секс нужен для размножения. Какой смысл в моей жизни, если секс в ней есть, а никакого размножения нет? Не значит ли это, что все, что я делаю, бессмысленно?

— Я думаю, человеческому роду можно принести пользу и каким-нибудь другим способом — необязательно рожать младенцев, — сказала я.

— Но ведь от туши у меня на ресницах вряд ли есть польза человеческому роду? Я хочу сказать, какой смысл в том, что я крашу ресницы? — Либби вздохнула. — Какой смысл в том, чтобы быть привлекательной? Бедный Боб. И ведь нельзя сказать, что он такой уж прямо безумно скучный человек, просто я не испытываю к нему влечения, он мне неинтересен. Я постоянно принимаю ванну — лишь бы поменьше времени проводить с ним. Он тут на днях зашел в ванную комнату, когда я сидела в воде, просто зашел пописать, но потом ему захотелось остаться поболтать. И кончилось дело тем, что я разревелась и попросила его уйти — вот так, на пустом месте, просто потому, что мне было невыносимо находиться с ним в одном помещении даже десять минут, и я поверить не могла, что он посягнул на последний уголок в доме, где мне удавалось побыть одной, без него. И мне ну вообще не хотелось делать вид, будто комикс, который он только что прочитал, или песня, которую он разучивает, мне интересны. Я тебе говорила про его последнюю идею? Он решил, что нам надо создать группу. Хочет, чтобы мы через год или около того поехали на гастроли, — мы ведь говорили о том, чтобы куда-нибудь уехать, и вот он думает, что гастроли — отличный повод сняться с насиженного места. У меня голоса ни хрена нет, а он уверен, что я отлично пою! Говорит, у меня «интересный тембр». Мы пару раз порепетировали, и оба раза я мечтала о том, чтобы он нашел на мое место кого-нибудь другого, потому что оказалось, что петь для него и с ним — это куда хуже, чем петь просто для самой себя.