Сын - Филипп Майер

Начало 1852 года

Приехав в Бастроп, я отыскал свой новый дом – шаткая конструкция с кучей пристроенных комнатенок, возведенных еще до установления республики, когда с материалами было туго. Но зато перед домом большой двор, весь в цветах, огороженный беленым забором.

Мачеха, женщина за сорок, с суровым лицом, в туго завязанном капоре, выглядела так, словно ее вскормили кислым молоком. Она была точно такой, как индейцы представляли себе бледнолицых, и с первого взгляда стало понятно, что я, по ее мнению, тоже не подарок. Оба ее сына были выше меня ростом, оба самодовольно ухмылялись. Я решил, что обязательно снесу им головы.

– Ты, должно быть, Илай.

– Ага.

– Мы подберем тебе одежду. Тебе нужно снять эти вещи. Пистолет отдай Джейкобу.

Тот, что повыше, потянулся за моим кольтом. Я хлопнул его по руке.

– Мы запираем оружие под замок, – сказала она. Я дал ему по рукам еще раз.

– Мам.

Она пристально посмотрела на меня, потом процедила:

– Оставь его.

Мне постелили в комнате с мальчишками. Они жадно разглядывали мой лук, нож, пистолет и все остальное. Потом я пошел прогуляться и, оторвавшись от сводных братцев, которые тщетно пытались уследить за мной, сунул в сумку и закопал пистолет и прочие ценности. С собой взял только лук со стрелами и маленький кошелек с мелочами, которые, по моему мнению, никому не могли быть интересны.

На обратном пути посмотрел, как братцы бродят кругами, пытаясь отыскать мои следы, хотел было устроить на них засаду, но передумал и вернулся домой.

На ужин ели солонину, я не притронулся. Зато съел почти весь кукурузный хлеб и все масло. Семейство было родом из Восточного Техаса, из тех, кто не покупает пшеницу. Чудо, что у них масло нашлось.

Я не стал придираться к мачехе за то, что она купила мне новую одежду и даже башмаки, и утром оделся, как ее сыновья. Попытался пройтись в новых башмаках и чуть не упал; все, кроме меня, страшно веселились.

Государство платило за мое обучение, и по настоянию судьи я пошел в школу. Одна комнатка, молоденькая учительница и две дюжины детей всех возрастов. Посидев несколько минут, я встал, чтобы не заснуть. Мне жаль было остальных, которые и помыслить не могли сказать «нет» ни этой училке, ни вообще кому бы то ни было; и всю жизнь они проведут, занимаясь примерно такой же ерундой. Мне было их так жалко, что я чуть не расплакался. Учительница сразу забыла, какая она милая, и бросилась ко мне с линейкой, и я даже позволил ей немножко за мной погоняться, прежде чем выскочил в окно.

Остаток дня я ставил силки и ловушки, лазал по амбарам. Увел кобылу, покатался на ней с часок и вернул в стойло. Увидел симпатичную женщину, которая читала книгу, сидя на задней террасе своего дома в одной сорочке, по случаю теплой погоды. Она поправила одну грудь, другую, потянулась рукой под сорочку, но для меня это уже было чересчур. Я отбежал в сторонку и быстренько разобрался с собой. Подумал, что, может, в Бастропе стоит задержаться.

Дома меня уже ждала мачеха.

– Я слышала, ты сбежал из школы, – сказала она. – И тебя видели верхом на лошади мистера Уилсона, а потом ты бродил вокруг двора Эдмундсов, заглядывая в их окна.

Не представляю, как она все разузнала. Я уж приготовился, что сейчас она начнет проверять мои ладони на предмет «клейма Онана», и тут учуял странный запах, что-то горело. Я бросился к очагу, кто-то бросил в огонь мои мокасины, лук, стрелы и всю одежду.

– Человек, который сделал это, умер, – сказал я. – Эти вещи нельзя заменить.

– Придется забыть о прошлом, Илай.

Будь она мужчиной, я убил бы ее не задумываясь. Позже, вспоминая этот момент, я решил, что нам обоим тогда повезло.

– Джейкоб и Стюарт принесли твои башмаки.

– Я не стану носить это чертово тряпье.

Я пошел к себе, сдернул шерстяное одеяло со своего тюфяка, вернулся в кухню. Взял нож и кое-что из комода – моток сизаля, нитки и иголку, полбуханки кукурузного хлеба.

– Илай, ты можешь забрать все, что пожелаешь, – пролепетала мачеха. – Все здесь принадлежит тебе. Это теперь твой дом.

Получилось очень фальшиво. Она была либо из квакеров, либо просто дура.

Я был уверен, что братцы бросятся на поиски, поэтому оставил для них следы, ведущие прямиком к зыбучим пескам. Оттуда проложил цепочку следов к норе гремучей змеи и только после этого направился к дереву, под которым спрятал свои вещи. Выкопал сумку с револьвером и остальным, все в полной сохранности.

Потом нашел уютное местечко в тени над ручьем, развел костер, завернулся в одеяло и уснул под волчий вой вдалеке. Я повыл немного волку в ответ, и так мы переговаривались какое-то время. Я по индейской привычке держал кольт под коленками, но знал, что он не пригодится, уж очень обжитая земля вокруг.

Утром я нарезал пучок молодых побегов ворованным охотничьим ножом; нож оказался очень хорошим, тяжелым, но отлично сбалансированным; даже нарубив кучу веток, он ничуть не затупился. Может, и вправду нож самого Джима Боуи, хотя если бы этому малому принадлежали все ножи, которые ему приписывали, ему пришлось бы прожить тысячу лет. Смастерил распялки и каркас для беседки. Работать не особенно хотелось. Я улегся на солнышке и разглядывал зеленые холмы; я уж и забыл, как тепло бывает здесь, внизу. Вспомнил всех друзей, похороненных в заснеженном Льяно, поплакал и уснул.