Карамело - Сандра Сиснерос

В нашем доме никогда не мерцают церковные свечи. Здесь нет статуи Младенца Иисуса в образе Санто Ниньо Аточи в шляпе с перьями, как у трех мушкетеров, сандалиях, истрепанных оттого, что по ночам он бегает, отвечая на молитвы верующих, но никогда не забегающего к нам. Никто не возжигает благовонный copal в память о душах, приговоренных к чистилищу, или во здравие приговоренных к жизни. На стенах над нашими кроватями не пылятся четки. Над кухонной дверью не собирает грязь пальмовый крест в честь Входа Господня в Иерусалим. Изображение ангела-хранителя не оберегает наш сон. Любимому святому не обещаны серебряные milagros ^[464]или косы. Никто не бормочет новену, а за обедом не требуется возносить молитву. В нас не вбит страх Божий. Никто не лечит нас от дурного глаза с помощью яйца. Мы не осеняем себя крестным знамением дважды и не целуем большой палец, проходя мимо церкви. И не просим благословения родителей, когда прощаемся с ними. Воскресные утра не зовут нас в церковь. Алтари не побуждают к коленопреклонению. Нам позволено верить или не верить тому, чему учат нас монахини и священники в школе, и хотя они рассказывают красивые истории, лучше всего запоминается бог линейки, которой нас бьют по ладоням, да ужасный бог стыда, когда каждый месяц мы приносим плату за обучение позже положенного срока. В католической школе молчат о приносящем счастье боге одуван- чиков.

В нашем доме висит обрамленное изображение Девы Гваделупской, но за исключением этого Бог не объявляется в нем. Зато это делает Ужасная Бабуля. И она привозит с собой помимо нескольких больших виниловых сумок багажа эту самую Деву Гваделупскую. Деву Гваделупскую, что была куплена у деревенского торговца у подножия того самого холма, где имело место чудесное явление индейской мадонны, что была освящена у священника из basilíca, завернута в свежий номер спортивной газеты ESTO и крепко перевязана разлохматившимся шпагатом, затянутым двойным узлом, помещена рядом с бутылкой ромового эггнога rompope и «глориями» – папиными любимыми chuchulucos – и комиксом La familia Burrón за год в сумку для покупок из ixtle – все это сделано моими руками, чтоб вы знали – взмыла в небеса с помощью Aeroméxico, а потом спустилась на землю и была доставлена несколько лет тому назад в нашу перенаселенную чикагскую квартиру и по бабулиной просьбе прибита над папиной и маминой кроватью. Сделайте это в память обо мне.

– Черт побери, – бормочет про себя Мама, но Папа настоял на этом. Папа очень предан матерям, что мертвым, что живым. И хотя может быть оспорено то, что Мама тоже мать, никто кроме Мамы не ставит под сомнение ее главенства над двумя другими матерями.

Мама выросла, не питая ничего, кроме подозрений, к представителям церкви, не обязательно католической.

– Не открывай дверь, это проповедники.

Так с какой стати Мама послала нас учиться в католическую школу? Уж поверьте мне, вовсе не из-за любви к церкви, а потому что, по ее собственным словам, государственные школы дерьмовые.

– Вся система организована так, чтобы вы не добились успеха, – говорит Мама. – Только посмотрите, какой там отсев. Но кому-то есть до этого дело, только если это дети güero начинают бросать школу так же часто, как мы. Послушай меня, Лала. Лучше уж быть избитой священниками и монахинями, чем жизнью.

Мои братья считают Маму богом. Они не возражают против того, чтобы быть посланными в старшую школу Воскресения в центре. Но если я хочу вести хоть какую общественную жизнь, то надо, чтобы Мама отдала меня в государственную школу на другой стороне шоссе.

Вот о чем я думаю, когда мы убираем в доме на Эльдорадо-стрит. Прежний владелец оставил столько всякого барахла, чтобы мы сами вывезли его, что нам буквально негде шагу ступить. Кое-чем из этой рухляди мы уже пользуемся, скажем, несколькими кондиционерами и вентиляторами на окна, потому что приехали сюда в конце canícula, в августе, в эти собачьи дни, когда, как здесь говорят, «жарче, чем в аду».