Девичьи сны - Евгений Войскунский

– А марганцовку?

– Марганцовки нету.

– Ну конечно. Пельмени есть, а то, что нужнее всего… – Маша берет запеленатого Костю на руки и ходит с ним по комнате. – Не плачь, Костенька. Не хнычь, мой маленький. Папа нам пельмени принес.

– Где пельмени, Юра? – деловито осведомляется Люба. – Поставлю варить.

– Кто-то звонил, спрашивал тебя, – говорит Маша. – Нет, не назвался. Адрес только спросил. Юра, Костьке на зиму нужно одеяльце новое. Хорошее, рублей на двести.

– Двести? – морщит лоб Круглов. – Машенька, в этом месяце не выйдет. Мы же убухали весь загашник в твои сапожки.

– А что, мне босиком ходить прикажешь?

– Да ты что…

– Ладно, ладно. Но в октябре уже нужно будет одеяло. Ну что ты плачешь, мой маленький? Проголодался, что ли? – Она смотрит на часы. – Еще полчаса до кормежки.

– Да покорми его. – Круглов зажигает лампу на своем шатком письменном столике. – Он же явно просит.

– Нельзя досрочно.

– Всюду запреты… Ну, надо к завтрашнему уроку готовиться… Черт знает во что превратилась матушка биология… Чему приходится учить ребят… Капуста породила брюкву, как говорил один мой знакомый… Люба, – взывает Круглов к вошедшей подруге, – вот скажи со всей свойственной тебе справедливостью: можно отказать человеку, если он просит есть?

– По-моему, если человек просит, – тихонько посмеивается Люба, – то надо уважить.

– Ах, ах, какие все добренькие, – говорит Маша, – одна я злодейка. Ну ладно, уговорили. Накормлю моего сверхсрочника.

Она садится на тахту, дает ребенку грудь.

Некоторое время тихо. Только слышно, как с аппетитом чмокает Костя и как шелестит Круглов за столом страницами книги.

Резкие два звонка.

– Господи, кого это несет? – недовольно говорит Маша.

Круглов выходит из комнаты, открывает дверь – и отшатывается, изумленный:

– Леонид Михайлович?

– Да. – Штейнберг в шляпе, в мокром плаще входит в коридор. – Здравствуйте, Юра. Вы вроде стали ниже ростом.

– Ага… то есть нет, рост у меня тот же… Вешайте сюда, – показывает Круглов на вешалку у двери в комнату. – Одну минуточку. – Он скрывается в комнате, секунды через три выходит, говорит смущенно: – Понимаете, жена кормит ребенка и, если вы не против…

– Я не против. У меня дело совсем короткое. На этот сундук можно сесть?

– Да, конечно! Извините, Леонид Михайлович, но я не ожидал… Мне говорили, вы на Кавказе…

– На днях возвратился оттуда.

– Это вы звонили мне сегодня?

– Да. Я думал, вы работаете в институте, я же сам заявку на вас писал. Позвонил Рогачеву, а он говорит – нет, Круглов у нас не работает.

– Я работаю в лаборатории мясокомбината.

– Вот как. Лаборатория хорошо оборудована?

– Прилично.

– Перейду сразу к делу. Помните, вы что-то вякали относительно ступенчатого износа живой материи?

– Как не помнить. Вы назвали мою идею бредом.

– Так оно и есть, наверное. Но этим летом в горах я наткнулся на одно странное растение. Пока что не нашел в ботанической литературе его описания…

Мимо них шествует соседка с накрученным на голову полотенцем, несет таз с грязной посудой. Ворчит внятно:

– Расселись тут… образованные…

– Не обращайте внимания, Леонид Михайлович, – поспешно говорит Круглов. – Так что за растение?

– Кустарник, житель высокогорья, стелется по скалам, такие бледно-зеленые островки. Что меня поразило? Мы сделали трудный траверс, заночевали в горах, палатку поставили. Я с вечера заметил этот кустарник, подумал еще – высоко как забрался, храбрец этакий. Что вы головой крутите? Не интересно?

– Да нет, что вы… Я весь внимание.

– Утром вылез из спальника, выхожу из палатки. Холодина жуткая, солнце еще не встало над хребтом, но окровавило небо. Смотрю – нет кустарника. С вечера был рядом с палаткой, а теперь на его месте торчат обуглившиеся стволы, кучки не то пепла, не то… какого-то праха странно красного цвета.

– А… вы не подпалили его, случайно? Может, спичку бросили…

– Не имею привычки поджигать природу, – холодно отрезает Штейнберг. – Вы понимаете, что произошло?

– Нет.

– Кустарник был жив и вдруг умер, распался. В одночасье.

Круглов ошарашенно смотрит на нежданного гостя.

– Вы думаете… – почему-то понизив голос, начинает он.

– Что-то в структуре растения накопилось такое, что она, структура, рассыпалась в прах. Жизнь, исчерпавшая себя, – говорит Штейнберг, потирая в задумчивости лоб.

Некоторое время они молчат. Соседка проходит мимо них, ворча:

– Натопчут в коридоре… убирай за ними…

– Юра, мне не хочется обращаться в институт, – говорит Штейнберг. – Можно ли воспользоваться вашей лабораторией, если она действительно…

– Можно! То есть, конечно, надо как-то оформить… У нас нет свободного штата, кроме, кажется, лаборантского…

– Это не важно, могу и в лаборанты.

– Так вы привезли этот пепел?

– Разумеется. Не только пепел, но и куст самого растения: мы нашли там же, неподалеку, еще один островок. Я думаю, это химера. Высокогорные растения вообще очень своеобразны. У них повышена активность дыхательной функции. Надо искать на энергетическом уровне…

– Смешно теперь вспоминать, как Штейнберг работал у меня лаборантом. Лаборант, который распоряжался научным сотрудником, то есть мною. Впрочем, он успевал делать и лаборантскую работу. Так вот, мы исследовали странного жителя высокогорья, растение это самое. Проникли в его структуру, насколько это было доступно приборам и, я сказал бы, нашей интуиции. Оно действительно оказалось химерой с удивительной мозаикой противоречивых особенностей. Такой, знаешь ли, гибрид с разлаженным обменом веществ. Нас поражала скачкообразность накопления АТФ, ну, аденозинтрифосфорной кислоты, под воздействием… впрочем, тебе этого не понять. Не буду углубляться в детали. Короче: используя энергию окисления, мы выделили из растения экстракт некоего органического вещества. Мы назвали его «вероник». В честь жены Штейнберга Веры Никандровны. Удивительная, надо сказать, женщина. Она была молоденькой медсестрой в зенитном дивизионе, командир орудия сержант Штейнберг влюбился в нее с первого взгляда и на всю жизнь. Так он сам говорил. После войны Вера Никандровна окончила мединститут, стала специализироваться в психиатрии. Она… как бы сказать… не то чтобы ясновидящая, но что-то такое в ней есть… Видит в душах людских, даже самых темных, нечто незаметное для других и умеет это осветить… поднять со дна на поверхность… По правде, я ее побаивался… Ну да ладно.