Лопухи и лебеда - Андрей Смирнов

Все кричат “ура” и чокаются. Луи, глотнув из стакана, отдувается:

– Слишком крепко…

– Нормально, – покровительственно замечает Жора. – Шестьдесят градусов примерно. Зато чистый продукт!

Из приемника доносятся куранты, отбивающие четверти. Жора и Самошкин торопятся наполнить стаканы. Стукает калитка, из машины выскакивают и с визгом бегут к елке Кира и ее подруга Света, за ними несется Успенский, подняв руку с растопыренными пальцами.

– Йес! Успели!

Бьют куранты, опоздавшим суют бокалы, все кричат “С Новым годом!”, пары целуются.

– “Если бы знать, если бы знать…” – меланхолически декламирует Витя.

– Алинка, слышишь? Витька, как Ольга в “Трех сестрах”, хочет знать, что год грядущий нам готовит…

– Вас всех перепишут и наконец приструнят…

– В Красную книгу?

– Нас – это парней, что ли?

Алина деловито сообщает:

– Перепись грядет в нынешнем году или в следующем. Я была на всесоюзном совещании статистиков. У нас переписи не было с тридцать девятого года…

– А нам-то что?

– Вот сразу видно, что ты – легкомысленный лабух и понятия не имеешь, в какой стране живешь. Могу сообщить, что, по предварительным данным, у нас женщин больше миллионов на пятнадцать. Урон войны не восполнен…

– Пятнадцать миллионов баб! – мечтательно говорит Самошкин. – А где они – эти бабы? Я лично их не вижу…

– Больше баб – шире выбор, – замечает Витя.

Жанна возмущена:

– А бабам каково?

– Мужик на вес золота? Пьяница, подонок, тупица – все равно, лишь бы мой, а не соседки…

Додик пожимает плечами:

– Значит, долг каждого настоящего патриота – обслужить хотя бы трех девушек…

– Дождешься… – Алина бьет его локтем в бок.

Все смеются. Самошкин вздыхает:

– Тут с одной бы управиться…

Кира спрашивает Пьера:

– Ты ездил в Ленинград?

– Нашел могилу Петипа в Александро-Невской лавре! Попал в Мариинку на “Дон Кихота”, был в Вагановском училище…

Он протягивает Кире сверток:

– С Новым годом!

– Спасибо… – Она снимает обертку и расплывается в счастливой улыбке: – “Мадам Роша”! Французские духи! Какая прелесть! А у меня новость, Петя… В июне мы едем на гастроли в Париж!

– Хватит трепаться! – кричит Витя. – Пошли за стол! Я замерз…

– Стой! Быстро, еще по одной… Чуть не забыл!

Успенский мельком косится на Киру, достает из сумки и раздает тетрадки машинописных листов.

– Третий номер журнала “Грамотей” со стихами ленинградцев! Прямо с машинки! Держите… Там есть шикарные вещи. “Пилигримы” Бродского… Алик говорит, что пацан абсолютно гениальный… Вот! Послушайте…

Он читает:

О, голоса моих знакомых!

Спасибо вам, спасибо вам

За то, что вы бывали дома

По непробудным вечерам.

За то, что в трудном переплете

Любви и горя своего

Вы забывали, как живете,

Вы говорили: ничего.

И за обычными словами

Была такая доброта,

Как будто Бог стоял за вами

И вам подсказывал тогда…

– Ну?!

– Чудесно… – улыбается Маруся.

Алина серьезна.

– Трогательно… А кто это?

– Какой-то Кушнер… Обмыть немедленно!

– За что пьем? – спрашивает Витя и оглядывается на Додика. – За голоса знакомых?

Додик, как всегда, готов.

– Как говорит Николай Семеныч Лесков, “все хорошее на свете вообще редко встречается, зато и никогда не переводится вовсе”… Вот за это и выпьем!

Все кричат и чокаются.

– У Алика четвертый номер практически готов, – рассказывает фотограф, – а там не только стихи, философская проза, статьи…

Захмелевший Пьер воркует с Кирой:

– …Каштаны уже отцветут, но июнь в Париже все равно прекрасный. Погуляем в Булонском лесу, съездим в Мальмезон, в Версаль…

– А где взять время? – смеется Кира. – Репетиция, спектакль… Мы же будем как загнанные лошади!

– Я люблю тебя…

Успенский бьет его в челюсть, Пьер летит в снег, сшибая Витю. Девушки поднимают крик.

– Мудак! – вспыхивает Кира. – Совсем рехнулся? Ненавижу!

Пьер вскакивает и бросается на Успенского, их разнимают. Алина пытается их унять:

– Ребята, вы чего, офонарели?

– Мне кажется, самое время немного закусить, – хладнокровно замечает Додик.

Гости, понемногу утихомириваясь, идут к крыльцу. Витя, встав из сугроба, задумчиво разглядывает этикетку пустой бутылки:

– Так и не попробовал это самое “Клико”. Придется обойтись спиртом…

В приемной КГБ сотрудник в штатском разговаривает с Пьером.

– Какие-то проблемы наверняка возникают, обращайтесь, зря стесняетесь. Мы всегда можем помочь…

– Не было повода.

– Нет проблем?

– Нет. Все неплохо…

Сотрудник усмехается:

– Говорят, вы не посещаете занятия…

– Кто это говорит? – насупился Пьер.

– Есть такое мнение в учебной части.

– Это неправда. Я хожу к профессору Дувакину на семинар по Маяковскому и на пушкинский семинар к профессору Бонди. Я занимаюсь тем, что мне интересно.

– А ваши товарищи? Нам известно, что кое-кто из французских стажеров занимает вполне антисоветскую позицию.

– Не знаю, я ничего подобного не слышал… В нашей группе люди разные, но все заняты делом.

– А статья в университетской газете? Как ее восприняли?

– Как чью-то глупость. Посольство встревожилось, нас вызвали к послу. Но господин Мартен поговорил с ректором университета, и ректор сказал, что он нами доволен…

– Словом, все хорошо?

– Да, все отлично.

Сотрудник хмурится, открывает папку, лежащую перед ним, листает и сухо говорит:

– Вы с нами неискренни, господин Дюран. Напрасно… Мы выполнили вашу просьбу. Ваш родственник Татищев Алексей Аполлонович был освобожден из Омсукчанского исправительно-трудового лагеря в декабре тысяча девятьсот пятьдесят пятого года…

Пьер замирает:

– Он жив?!!

– По имеющимся сведениям, он проживает в городе Переславле-Залесском Ярославской области и работает на втором хлебозаводе. Запрета на посещение этого района иностранными гражданами нет, вы можете туда съездить. Это недалеко, километров сто пятьдесят от Москвы, туда ходит автобус…