Видит Бог - Джозеф Хеллер

— Иди домой, Урия, иди домой, — скулил я. — Твои товарищи по оружию только рады будут, если ты повеселишься. Потому что нет лучшего занятия для человека, как есть, пить и веселиться. Ты разве сам не знаешь? Ну-ка, выпей еще вина, — прибавил я под конец, увидев, что пронять его мне так и не удалось.

Вот напоил я его зря. Мне следовало бы помнить, что в делах любви вино ускоряет желание, но препятствует удовлетворению. Голова моя пошла кругом, когда Урия сделал геркулесов глоток и громко причмокнул губами. Глотнув вторично, он весело возопил и завертелся в матросской пляске, испуская восторженные клики, пока не споткнулся и чуть не приложился мордой об пол. Я чувствовал, что схожу с ума. Урия еще раз основательно отхлебнул, и тут я понял — пьяный сукин сын утратил всякое представление о том, что находится в моем присутствии. Мне оставалось только стоять и с упавшим сердцем смотреть, как он утомленно опускается на пол, ни в склад ни в лад допев до середины похабную балладу о некоей девице, которая как-то раз разрешила ему полялякать ее тити-мити.

— Какие еще тити-мити? О чем ты?

Но Урия уже отключился, оставив меня в неведении.

Вирсавия, узнав о таком повороте в нашей судьбе, пришла в весьма дурное расположение духа. Да и в какое еще может придти зажигательная секс-бомба, обнаружив, что муж не желает ложиться с ней после почти трех месяцев воздержания?

— Что ни гой, то пьянчужка. — Такой оскорбительный довод выдвинула она, поджав губы, в оправдание мужнина поведения, пока я обстоятельно оглядывал ее, пытаясь найти некий изъян, который ускользнул от моего внимания, но был хорошо известен Урии Хеттеянину, как-никак знавшему ее дольше, чем я. — Ты не думаешь, что он завел себе в Аммоне бабу? Наверняка завел.

— Может быть, — настороженно ответил я. — Что-то он такое пел про девицу, которая однажды разрешила ему полялякать ее тити-мити.

— Это он про меня, — лаконично сообщила Вирсавия.

И мы с ней решили продержать его в Иерусалиме еще немного, предпринять еще хотя бы одну попытку, однако следующий день выдался даже более злосчастным, чем первый. Хотя начало его — та минута, когда похмельный Урия проснулся в состоянии сумеречной амнезии, — выглядело многообещающим.

— Мама родная, ну и набезобразил я, наверное, вчера, — застенчиво ухмыляясь, извинялся он передо мной. — Что я творил ночью, решительно ничего не помню.

Надежды мои мгновенно воспряли.

— Совсем ничего?

— To есть ничегошеньки, — заверил меня Урия Хеттеянин. — Все подчистую забыл, начиная с той минуты, как решил улечься на полу твоего дворца и провести ночь здесь, со стражей, а домой не ходить.

Надежды угасли.

— Но это ты все-таки помнишь? — «пьяница хренов», добавил я про себя. Никому еще не удавалось повергнуть меня в такое уныние.

— Можно мне капельку, для опохмелки?

— Иди-ка ты, Урия, домой, — отечески приказал я и потрепал его по плечу, старательно изображая самого благосклонного деспота, какой только жил когда-либо на белом свете. — Там у тебя вина хоть залейся, я сам вчера отослал. Так что иди домой, прямо сейчас, иди сию же минуту и омой ноги свои. Они у тебя опять грязные. Посмотри на них. Кампания выдалась долгая и для тебя, и для меня. Иди развлекись, я разрешаю. Слышишь? Даю тебе свое разрешение. Я тебе много чего послал — припасы всякие, царское кушанье, — не съешь сегодня, все перепортится.

Ни на какие мои мольбы Урия не поддавался. Стоял себе столб столбом.

— Мне говорили, жена у тебя такая милая, такая хорошая, — зашел я с другой стороны, — ждет тебя дома, аж вся трясется от страсти — в такой, знаешь, тунике с большим вырезом, в коротенькой мини-юбочке, которая на много дюймов до колен не достает. Она уж сколько раз присылала служанку справиться о тебе, пока ты спал, много, много раз присылала. Ждет тебя, ну, с вожделением, так мне сказали. Ты что же, не любишь ее?

— Жену? Почему? Люблю.

— Так иди домой и отсандаль ее как следует.

Вшивый ты, тупоумный, упрямый сукин сын, мысленно проорал я. За что мне этакое наказание?

— Ни за что, — громко и гордо объявил он и выпятил грудь, как человек, безраздельно отдающий себя жизни, полной лишений, чести и славы, — пока Израиль и Иуда находятся в шатрах на полях Аммона. Я сейчас же отправлюсь туда, чтобы соединиться с ними.

А вот хер тебе! Разбежался!

— Нет, мой достойный и верный Урия, — так отвечал я ему. — Сейчас ты вернуться не можешь. Я собираюсь отправить с тобой важные документы, а они будут готовы только к завтрашнему утру. Тебе придется задержаться еще на один день. И на одну ночь. Считай, что ты в отпуску. Твои товарищи по оружию надеются, что ты отдохнешь, расслабишься с женушкой, раз уж у тебя есть такая возможность. Не разочаровывай их. Они желают тебе успеха. Иначе как ты сможешь смотреть им в глаза? Ты же опозоришь их, если не потрудишься на славу над твоей очаровательной, насколько я слышал, женой, не потрудишься, как подобает полноценному мужику. Мне говорили, она уж такая хорошенькая и вся ну просто дрожит от страсти. Ох, оох, ооох, сукин ты сын! Так что топай домой, Урия, да нет, беги! Делай, что тебе говорят. Ступай к жене. К ее титям-митям.

— Я буду нечист, если сделаю это.

— Ну так и будь.

— И целых три дня не смогу сражаться.

— С чего бы? Ты же язычник, даже не еврей, — грубо осадил я его.

— Среди моих лучших друзей есть евреи.

— Иди домой и отхарь жену! — заорал я.

— Жизнью твоею клянусь, — непреклонно заявил он, тряся головой, — и жизнью души твоей…

— Я освобождаю тебя от обета, — объявил я, с трудом умеряя гнев свой и ласково улыбаясь ему. «Ублюдок вонючий», — добавил я про себя. — Ты сможешь сразу вернуться в строй. («Вшивый ты сукин сын!») Так что, прошу тебя, иди домой.

Я придвинулся поближе к Урии, понимающе подмигнул и зашептал ему в ухо:

— Я прямо-таки вижу твою жену, как она лежит, ожидая, вздыхает и задыхается, вся в поту от предвкушения любви, которую она жаждет дать тебе после столь долгого отсутствия. Ах, Урия, Урия, как я тебе завидую, как бы я хотел оказаться на твоем месте, — умасливал я его, говоря на сей раз чистую правду. Никакой змий не нашептывал соблазнов более искусительных, никакой Яго так не усердствовал в пагубных трудах своих. — Готов поспорить, губы ее, как лента алая. Она у меня как будто перед глазами стоит. Чрево ее — ворох пшеницы, обставленный лилиями. Округление бедр ее, как дело рук искусного художника, и груди, как виноградные кисти. О, она прекрасна, возлюбленная твоя, она прекрасна! Спорим, и пятна нет на ней! — Я-то знал, что пятен на ней предостаточно. — Глаза ее — как голуби при потоках вод, купающиеся в молоке, сидящие в довольстве. Зубы — как стадо выстриженных овец. Беги, Урия, ибо возлюбленная твоя будет подобна серне или молодому оленю на горах бальзамических!

— А можно мне все-таки капельку, для опохмелки?