Шестьдесят рассказов - Дино Буццати

В обычный час, а именно без четверти семь вечера, в так называемой зоне застройки между улицами Марокко и Кассердони, фокстерьер Лео завидел издали сторожевого пса Тронка. Тронка вел на поводке его хозяин — профессор.

Пес, как обычно, напряженно прислушивался и пристально оглядывал грязный газон, сохранившийся между строениями. Это были его владения, тут он главный. Меж тем фокстерьер тотчас приметил, что с Тронком что-то неладно. То был уж не прежний Тронк, не то что месяц, да что там месяц — несколько дней тому назад.

Трудно даже сказать, в чем оно, неладное. Может, он стал по-другому ставить лапы при ходьбе, может, взгляд его подернулся едва уловимой поволокой, может, спина изменила обычный изгиб, может, шерсть не блестит уж, как прежде, а может быть, появилась серая тень. Да-да, серая тень — самый верный признак увядания и упадка. Серая тень, что легла от глаз до нижней челюсти.

Разумеется, никто, включая самого хозяина, не заметил этих микроскопических изменений. Но старого фокстерьера не проведешь. Он прожил длинную собачью жизнь и на таких вещах собаку съел. Достает жизнь-то? — ехидно подумал он о сторожевом псе, который вмиг стал ему не страшен.

То был пустырь, образовавшийся от бомбежек прошедшей войны. Здесь, ближе к окраине, неопрятно теснились заводские строения, склады, времянки, мастерские. (Впрочем, в небольшом отдалении уже высились горделиво многоэтажные здания фирм по продаже недвижимости. Всеми своими двадцатью этажами нависали они над водопроводчиком, который возился в траншее, где, видно, прорвало трубу, и над скрипачом, который играл меж столиков пивной.) Развалины на пустыре уже разобрали. О гудевшей здесь некогда человеческой жизни напоминали разве что керамические плитки, то тут, то там сереющие среди молодой травы. Как знать, может, здесь была кухня или даже спальня небогатого дома и бродили трепетные сны и тайные надежды, а может, когда-то здесь родился ребенок, а как-то апрельским утром в мрачном и сыром дворе пела юная девушка. А вечерами в розовом свете абажура люди ненавидели и любили друг друга. Во всем же прочем здесь был настоящий пустырь, зазеленевший, по извечной доброте природы, травой, вздыбившийся кустарником и дикими растениями. И пустырь был уже не совсем пустырем, а походил на счастливые долины, что зеленеют такой же травой и курчавятся тем же кустарником. Среди пустыря чудом возникли и кусочки настоящего луга, где так хорошо лежать, закинув руки за голову и глядя сквозь ресницы, как проплывают прихотливые облака.

Но нет для города ничего ненавистнее травы, кустарника, деревьев и цветов. С неизменным озлоблением стаскивал сюда город куски старой штукатурки, всякую дрянь и рвань со всей округи, сваливал нечистоты с окрестных ферм. Сквозь них с трудом пробивались стебельки растений и тянулись, тянулись к свету и к жизни.

Сторожевой пес увидел фокстерьера и мгновенно остановился. В ту же минуту он ощутил неуловимую перемену. Фокстерьер глядел на него совсем по-другому, не так, как раньше, — почтительно, застенчиво и пугливо. Он впервые взглянул на него уверенно и смело, а в зрачках его блеснула даже настоящая наглость.

Жаркий летний вечер. Прозрачная дымка легла на город, окутав громадины башни из стекла и бетона, построенные и заселенные людьми. Сейчас по ним лениво скользили закатные лучи. Все в этот час казалось усталым и лениво-расслабленным. Даже американские автомобили ящерично-зеленого цвета, даже обычно блистающие оптимизмом витрины — все было сонным и безучастным. Усталой казалась даже энергичная блондинка, что смеялась со щита, рекламирующего зубную пасту «Клямм». (При ежедневном употреблении эта паста превратит нашу жизнь в совершеннейший рай — правда, г-н Макинтош, генеральный директор отдела рекламы и связей с общественностью?)

Профессор вдруг заметил на спине своей собаки темное продолговатое пятно — верный признак, что животное начинает линять.

В ту самую минуту фокстерьер решительно без всякой причины наступил на заднюю правую лапу сторожевого пса.

Тронк застыл на мгновение от боли и изумления, потом слегка подергал лапой, стараясь отбросить обидчика в сторону. Все это продолжалось доли секунды. Затем в нем пробудились задремавшие было инстинкты, и он с непримиримым рыком ринулся на врага. Поводок выскользнул из рук профессора.

Позади Лео в тот момент оказалась еще одна собачонка — самая что ни есть пустяковая, беспородная, видом отдаленно смахивающая на ищейку. Обыкновенная собачонка была поведения самого смирного, нрава тихого и застенчивого. Но тут она подскочила и с разбегу тяпнула Тронка. В какое-то мгновение можно было ясно видеть, как она вонзает зубы в бок грозы района. Секунда — и клубок собачьих тел копошится в пыли.

— Тронк! Назад! — растерянно закричал профессор, безуспешно пытаясь поймать в этом клубке упущенный поводок. Впрочем, действовал он без особого убеждения, подавленный накалом схватки.

Скоро все кончилось. Клубок распался. Лео вместе с приятельницей, скуля, отползли от Тронка. Шеи у них были в крови. Сторожевой пес сидел, часто и тяжко дыша, свеся язык, отдыхая от беспощадной схватки.

— Тронк! Тронк! — умоляющим голосом позвал профессор и попытался взять его за ошейник.

Вдруг позади них, как из-под земли, вырос громадный волкодав из соседских гаражей. Его Тронк всегда обходил стороной из-за одного только вида. Волкодав явился для своего рода мести. В самом деле, как смел Тронк ни разу, ну ни разу не пристать к нему, как смел не задираться никогда, хотя самый вид волкодава так и располагал к драке. Сколько раз видались они у входа в гараж, и в глазах волкодава читалось: «А не дать ли кому по морде?»

Профессор сообразил, что происходит, когда было уже поздно.