Книжный вор - Маркус Зузак

В дальнем углу убежища дрожал, сгорбившись, Михаэль Хольцапфель.

— Мне надо было остаться, — повторял он. — Мне надо было остаться. Мне надо было остаться… — Голос у него был почти беззвучный, но глаза кричали громче обычного. Они отчаянно бились в глазницах, и Михаэль стискивал раненую руку здоровой, и кровь затапливала повязку.

Его остановила Роза.

— Пожалуйста, Михаэль, ты же ни в чем не виноват.

Но молодой человек без нескольких пальцев на правой руке остался безутешен. Он съежился в глазах Розы.

— Объясните мне, — сказал он, — я не понимаю… — Откинулся назад и обмяк на стену. — Объясните мне, Роза, как она может сидеть там и ждать смерти, когда я еще хочу жить? — Кровь густела. — Зачем я хочу жить? Я не должен, а хочу.

Минуты шли, а молодой человек безутешно плакал, и у него на плече лежала рука Розы. Остальные смотрели. Михаэль не смог успокоиться, даже когда подвальная дверь распахнулась и захлопнулась и в убежище вошла фрау Хольцапфель.

Ее сын поднял голову.

Роза шагнула в сторону.

Когда старуха подошла, Михаэль повинился.

— Прости, мама, мне надо было остаться с тобой.

Фрау Хольцапфель не услышала. Только села рядом с сыном и подняла его перевязанную руку.

— У тебя опять кровь течет, — сказала она, и вместе со всеми эти двое сидели и ждали.

Лизель сунула руку в сумку и покопалась в книгах.

* * * БОМБЕЖКА МЮНХЕНА С 9 НА 10 МАРТА* * *

Это была долгая ночь бомб и чтения. Во рту у Лизель пересохло, но книжная воришка преодолела пятьдесят четыре страницы.

Большинство детей заснули и не слышали сирен восстановленного спокойствия. Родители будили их или спящими выносили по лестнице в мир, наполненный тьмой.

Где-то вдалеке горели пожары, а я в ту ночь собрал двести с лишним убиенных душ.

И двигался в Молькинг еще за одной.

На Химмель-штрассе было чисто.

Отбой в тот раз не давали несколько часов — на случай, если угроза не вполне миновала, да и просто чтобы дым поднялся в атмосферу.

Небольшой пожар и щепку дыма вдали, где-то у Ампера, заметила Беттина Штайнер. Дым тек в небеса, и девочка показала на него пальцем.

— Смотрите.

Беттина заметила дым первой, но отреагировал быстрее всех Руди. В спешке он так и не выпустил из рук чемоданчик, бросившись бегом вниз по Химмель-штрассе и дальше, переулками в лес. Лизель побежала следом (поручив свои книги бурно сопротивлявшейся Розе), а за ней — еще какие-то люди из ближних убежищ.

— Руди, подожди!

Руди не ждал.

Лизель видела только чемоданчик, мелькавший в просветах между ветвями, пока Руди пробирался сквозь деревья к умирающим отсветам и туманному самолету. Тот лежал и дымился на поляне у реки. Летчик пытался там приземлиться.

Метрах в двадцати Руди остановился.

Когда там появился я, он уже стоял на поляне, переводя дыхание.

Во тьме были разбросаны сучья.

Иголки и ветви усеивали траву вокруг самолета, как топливо для пожара. Слева землю прожгли три глубокие борозды. Торопливое тиканье остывающего металла ускоряло секунды и минуты, пока Руди и Лизель не простояли там, казалось, много часов. У них за спинами собиралась и росла толпа, чье дыхание и фразы липли к спине Лизель.

— Ну что, — сказал Руди, — посмотрим?

Он двинулся сквозь обломки деревьев туда, где впечаталось в землю тело самолета. Нос машины окунался в текущую воду, а изломанные крылья лежали позади.

Руди медленно пошел по кругу от хвоста, обходя самолет справа.

— Тут стекло, — сказал он. — Все застеклено.

И увидел тело.

Руди Штайнер никогда не видел такого бледного лица.

— Лизель, не подходи. — Но Лизель подошла.

И увидела: едва осмысленное лицо вражеского пилота, деревья смотрят сверху, течет река. Самолет еще несколько раз кашлянул, а голова внутри качнулась слева направо. Он сказал что-то, чего дети, естественно, понять не могли.

— Езус, Мария и Йозеф, — прошептал Руди. — Он жив.

Чемоданчик стукнулся о бок самолета, и явились новые человеческие голоса и шаги.

Пламя погасло, и утро стало глухим и черным. Ему мешал только дым, но и он скоро выдохнется.

Стена деревьев не пускала сюда краски горящего Мюнхена. Глаза Руди уже привыкли не только к темноте, но и к лицу пилота. Глаза на нем были кофейными пятнами, а по щекам и подбородку тянулись глубокие порезы. Мятый комбинезон непослушно встопорщился на груди.

Невзирая на совет Руди, Лизель подошла еще ближе, и в ту же секунду, уверяю вас, мы с ней узнали друг друга.

А ведь мы знакомы, подумал я.

Поезд и кашляющий мальчик. Снег и обезумевшая от горя девочка.

Ты выросла, подумал я, но я тебя узнал.

Она не отпрянула, не кинулась в драку со мной, но я знаю — что-то ей подсказало: я рядом. Учуяла ли она запах моего дыхания? Услышала проклятое круговое сердцебиение, что преступлением обращалось в моей гибельной груди? Не знаю, но она узнала меня, и посмотрела мне в лицо, и не отвела глаз.

Как только небо начало угольно сереть навстречу свету, мы оба зашевелились. Оба увидели, как мальчик открыл свой чемоданчик, порылся в каких-то обрамленных фотографиях и вынул маленькую желтую мягкую игрушку.

Осторожно вскарабкался к умирающему.

И тихонько положил улыбающегося мишку ему на плечо. Кончиком уха тот коснулся горла пилота.

Умирающий вдохнул игрушку. И заговорил. Он сказал по-английски:

— Thank you. — Когда он говорил, длинные порезы раскрылись, и капелька крови сбежала, виляя, по горлу.

— Что? — спросил Руди. — Was hast du gesagt? Что вы сказали?

Увы, я не дал ему услышать ответ. Время пришло, и я протянул руки в кабину. Медленно вытянул душу пилота из мятого комбинезона, высвободил из разбитого самолета. Люди подыгрывали молчанию, пока я шел сквозь толпу. Я протиснулся на свободу.

А небо надо мной затмилось — всего лишь последний миг ночи, — и могу поклясться, я увидел черный росчерк в форме свастики. Он неряшливо расплывался там, наверху.

— Хайль Гитлер, — сказал я, но к тому времени я уже прилично углубился в лес. А позади плюшевый мишка сидел на плече трупа. Лимонная свечка теплилась под ветвями. Я нес на руках душу пилота.

Пожалуй, верно будет сказать, что за все годы правления Гитлера никто не смог послужить ему так верно, как я. У людей не то сердце, что у меня. Человеческое сердце — линия, тогда как мое — круг, и я бесконечно умею успевать в нужное место в нужный миг. Из этого следует, что я всегда застаю в людях лучшее и худшее. Вижу их безобразие и красоту и удивляюсь, как то и другое может совпадать. И все же у людей есть качество, которому я завидую. Людям, если уж на то пошло, хватает здравого смысла умереть.