Место для нас - Хэрриет Эванс

С тех пор как они вернулись в Париж, Люк то и дело спрашивал, когда же они снова поедут к Левше, когда снова отправятся в Англию. Он по-прежнему плакал, когда она оставляла его в яслях, – не привык за пять месяцев. Люку исполнилось четыре года, он стал непослушным – притом что в два и в три года, в возрасте, который считается самым трудным, был милым и добрым мальчиком.

Кэт взяла себя в руки, набралась мужества и попыталась связаться с Оливье. Спросила, могут ли они с Люком навестить его в Марселе. Теперь, когда она окрепла духом, быть может, настало время немного ослабить поводья и позволить Люку познакомиться с отцом – хотя изо всех сил этому противилась.

Но Оливье просто испарился. Кэт отправила ему несколько мейлов, даже звонила ему, переборов страх. Все без толку. Сходила в бар «Георг» и навела справки у Дидье. Ей сообщили, что Оливье вроде бы уехал из Марселя и теперь живет на острове Реюньон. Его новая подружка, хозяйка джаз-клуба в городе Сен-Дени, предложила Оливье постоянную работу. Дидье угостил Кэт кофе-кортадо, и она сидела за стойкой, дрожа от гнева и облегчения. Благодатного, сладкого облегчения при мысли о том, что Оливье перестал быть проблемой, что чувства вины и тревоги, мучившие ее, словно чудища из детских страшных снов, уже не выскочат из-под кровати и не утащат ее сына.

С Рождества Люк вырос почти на фут и стал слишком велик для маленькой квартирки с запутанной планировкой. Он начал грубить и вообще вел себя так плохо, что мадам Пулен отказывалась за ним присматривать. Отказалась даже тогда, когда Кэт нужно было сходить к врачу с распухшим пальцем на ноге. Две недели назад она поскользнулась на мокром булыжнике, огибая группу итальянских школьников у Нотр-Дама, и повредила палец. Тот ужасно раздулся и покраснел – как мультяшная травма в книжке про Астерикса. Кэт не могла заснуть, в пальце стреляло и горело. Она еще и Люка будила вскрикиваниями.

– Не стану я смотреть за этим ребенком! Плохой мальчишка. Он рисует отвратительных тварей.

– Знаю… Я прошу прощения.

Дракон, нарисованный на стене ванной комнаты зеленой ручкой, никак не отмывался, хотя всю последнюю неделю Кэт по два раза в день пыталась его отскрести.

– И еще он грубо меня обзывает.

Кэт, стоя на пороге, скрестила руки.

– Как?

Мадам Пулен потрясла кулаком.

– Троглодитом! Он говорит… – Она прокашлялась. – Говорит, что этому слову его научил прадедушка. Просто отвратительно – приписывать ложь твоему дорогому, недавно почившему дедушке.

У Кэт затряслись плечи. С ней такое случалось, когда она не знала, смеяться или плакать.

– Мне очень стыдно. Простите… Пожалуйста, если бы вы только согласились…

Но мадам Пулен отказалась наотрез, и Кэт пришлось взять Люка с собой. Они шли по мосту к бульвару Сен-Жермен. Люк визжал и кричал:

– Нет! Не тащи меня!

Кэт, прихрамывая, шла по улице. Больной палец был забинтован, а на ногу надет карикатурный пластиковый сапожок. Кэт снова оступилась на мостовой и чуть не налетела на опрятно одетого старика.

– Excusez moi, Monsieur^[109].

Старик обернулся.

– Ничего страшного, – произнес он голосом столь похожим на голос Левши, что Кэт вздрогнула от неожиданности. – Не извиняйтесь. Тут ужасно скользко.

Кэт пошла своей дорогой дальше, стараясь не плакать. Дождь лил все сильнее. Интересно, откуда этот старик узнал, что она англичанка? Что она нездешняя?

Кэт сильнее, чем когда-либо, ощущала себя чужой.

– Люк, пожалуйста, убери свои ручки и помоги мне разложить стол!

– Не могу я, не могу, – ответил Люк. – Я должен дорисовать… Груффало… очень аккуратно. Это очень влажно.

– Важно. Потом его дорисуешь. После ужина.

– Просто чудовище, – произнесла мадам Пулен внутрь бокала с вермутом.

– Так и есть, – рассеянно отозвалась Кэт.

Сквозь маленькую щелочку в запотевшем окне кухни проникала струйка дождя. Вонь от раковины и мусорного ведра била в ноздри Кэт. Сломанный палец болел просто адски. Теперь она не сомневалась, что совершила ошибку, сходив к врачу. Большой палец так туго прибинтовали к соседнему, что теперь боль пульсировала уже не только в пальце, но и во всей ноге.

Внезапно мадам Пулен заорала на Люка:

– Убери свои цацки! Немедленно! Это мой дом, мои правила, грязный ты, несносный мальчишка!

– Мадам Пулен… – проговорила Кэт устало.

– Нет! – прокричал Люк, схватил свои фломастеры, сжал в кулачке и швырнул в мадам Пулен. – Ненавижу тебя! Ненавижу! И жить тут ненавижу! Ты жуткая, ты нас тут в плену держишь, как ведьма. Отпусти маман! Надеюсь, ты превратишься в птицу, улетишь и наткнешься на электрический столб, и зззззззз! Ты сгоришь и сдохнешь, вот жуть будет!

Кэт, окаменев от ужаса, смотрела на происходящее. Люк схватил фломастер, лежавший ближе остальных, ядовито-зеленый, и побежал к белой стене. В это мгновение зазвонил мобильный телефон Кэт. Она вздрогнула, бросилась к сыну, схватила его под мышки.

– Люк! Нет! Нельзя!

Кэт выхватила фломастер и шлепнула Люка по руке, понимая, что действует беспомощно и жалко. Люк посмотрел на нее чуть ли не насмешливо. Снова зазвонил телефон, и Кэт в ярости сбросила его со стола.