1993 - Сергей Шаргунов

– Нельзя! Это ж творчество!

С Дружинниковской улицы опять запел с надрывом Газманов. Стоявшие у здания отозвались проклятиями.

– Я те покажу песенку, – мужичок в линялом ватнике перекрестился, словно на что-то себя благословив, и сорвался с места навстречу тоскливому соло и ритмичной музыке. “Путана, путана, путана…”

Виктор побрел туда же. Там было человек двести: их крики разбивались о броню и Газманова – оглушительного из-за усилителя. “Путана, путана, путана…”

От плотного скопления людей пахло дымом и какой-то мужественной несвежестью, тяжело и сладковато, пожалуй, воском. Он увидел прежнего казака и еще человек пять в бурках и папахах, стариков в военной форме, знакомого священника в черной рясе и с медным крестом, зажатым в кулаке. Один малец, совсем ребенок, держал наготове рогатку и пискляво вопил:

– Иди сюда!

– Гни-да! Гни-да! – сипло кричал плечистый молодец, замахнувшись бутылкой шампанского, из которой торчала тряпка. И сразу Виктор заприметил стоявший отдельно, окруженный почтением, целый выводок бутылок с такими же кляпами и догадался: коктейль Молотова.

Круглая блондинка тихо плакала, заслоняясь шелковым зелено-красно-черным знаменем с латинским изречением.

Виктор протолкнулся к баррикаде: снаружи зеленели омоновские каски, чернели наставленные пулеметы еще трех бэтээров.

– Уроды! – лысый бородач, в котором Виктор опознал давешнего приднестровца, забирался на баррикаду, цепляясь за бетонный блок; гремело железо мусорных баков, осыпались наваленные камни. – Всех перекосим… – Он тянулся к макету пулемета с фанерным коробом, зачем-то установленному среди арматурин. Виктор тут же сообразил, что издалека этот пулемет можно принять за настоящий.

Пока он подбирал, что бы такое крикнуть, песня кончилась, и громкоговоритель включил бесстрастного робота:

– Внимание! Покиньте здание и площадь! Время ультиматума истекает ровно в полночь. Внимание! В ближайшее время начинаем штурм!

Столпившиеся отчаянно и весело заголосили:

– Начинай!

– Давай убивай!

– Стреляй!

– Дави!

– Сколько времени? – спросил Виктор человека с противогазом через плечо.

Тот посмотрел на часы и с достоинством произнес:

– Пятнадцать минут.

– Какого?

– Осталось, – узкое лицо передернула судорога.

Виктор выпутался из толпы и пошел обратно к зданию.

На площади у костров рассредоточились автоматчики, которых обступили группки людей. В нескольких окнах играли огоньки свечей. Одно окно на третьем этаже горело, к нему от фонаря с площади был протянут провод. Возле двадцатого подъезда собрались неподвижные слушатели, вероятно, чего-то интересного.

Наташа сидела на табуретке у стены и мела рукой по струнам. Алеша, стоя рядом, подсвечивал фонарем. Она пела ломким, как бы с вызовом звенящим голосом и сердито встряхивала головой, сбрасывая русые пряди, заслонявшие лицо:

И слушаешь вновь темноту,

И трубы, гудящие рядом.

И всё, как ночному коту,

В потемках видать твоим взглядом.

Виктор понял, что от баррикады кричат меньше, а желтый Геббельс вообще молчит.

Летучих мышей не видать.

Парилка. Потом – холодина.

И матом ты кроешь опять

Какого-нибудь кретина.

А если у люка менты

Стоят с автоматами, гады,

Два метра земли и кресты —

Вот всё, что нам будет надо.

Резкий перебор струн, девушка вскинулась под чьи-то жидкие хлопки, остальные угрюмо закивали.

– Это про мои последние сутки!

– А откуда летучие мыши взялись? – пытливо спросил кто-то.

– Мы спелеологи, – сказал Алеша.

– Спелеологи, – эхом подтвердила Наташа. – Всё лето в горах провели. В пещерах ледяных ходили. Я летучую мышь привезла, в холодильник поселила. Не знаю, как она там без меня, кормят ее или как? Я с двадцать пятого дома не была…

– А я здесь с двадцать первого! – похвалился кто-то. – С тех пор не умывался!

Алеша перевел фонарь выше. Наташина куртка была расстегнута, Виктор увидел на шее шерстяную нитку с небольшой перламутровой раковиной.

– Я человек политический, он просто за компанию, – она шутейно толкнула Алешу грифом гитары. – Я в девяносто первом сюда тоже хотела, за Ельцина была, но родители не пустили, боялись… Теперь подросла, против Ельцина…

– Спой нам еще, деточка, – попросила старушка в вязаной шапке. – Отважно делается, когда ты поешь.

– Разве еще одну… Я ее первого мая написала… – Наташа удобнее устроила гитару на колене и без промедления, сразу принялась мести по струнам:

В мегаполисе галактики соседней

Происходят нынче странные дела,

Из-за споров и тумана, врак и бредней

Диктатура хриплый голос подала.

Виктор смотрел на то, как наискось бьют длинные пальцы девушки, и трудно припоминал. Гитара была в истертых, но угадывавшихся алых и желтых наклейках. Он понял, что играл на ней, да, именно на ней, неделю назад, здесь, и пел “Куба далека, Куба рядом”. У гитары тогда был владелец – подросток.

Это же еще начало года,

Дальше может всё произойти,

А гроза близка, но нет громоотвода

И конкретного спасения пути.

– Чья гитара? – мягко спросил он у стоявшего рядом с календарным старым портретиком Сталина, наклеенным на картонку.

– Сани Огнеева, – ответил тот, топорща седые усы. – Вышел с концами. Обратно дороги нет.

Наташин голос сливался с бренчанием гитары в звуковую воронку, завораживая и дурманя. Виктор поймал себя на том, что не чувствует боли в плече или ребрах, шишка как будто пропала, но он вдруг ясно ощутил обреченность – свою, чужую, этого здания, этой поющей девушки и ее парня, этого мужичка, из-за наплывающего дыма похожего на ежика в тумане.

Наташе словно передалось его чувство, она запнулась и запела злее, громче, чеканно:

И по площади в дыму проедут танки,

Тяжкой гусеницей вставшим смерть суля,

И воскреснут баррикады и землянки,

И слезами пропитается земля.

За стеклом в холле на полу высоко вспыхнула и погасла свеча.

Это же еще начало года,

Что еще там будет впереди?

Неужель пойдут под ненависть народа

Злые люди с автоматом на груди?

Наташа ударила по струнам: “Злые люди с автоматом на груди…”

Опять ударила. Встала. Стояла с гитарой наперевес, близоруко хлопая глазами, будто не понимая, что с ней и кто перед ней.