Брик-лейн - Моника Али

Остается еще Карим.

Несколько раз Назнин представляла себе разговор с Разией. Она разыгрывала его по ролям, пробуя то одну, то другую фразу. «Он никогда меня не бросит». И Разия подворачивает ногу и наклоняется вперед, чтобы просмаковать каждое словечко. «Это выше нас. Мы не можем это контролировать». Разия передергивает костлявыми плечами, от напряжения, даже в воображении Назнин, Разия не может не содрогнуться: «Самое поразительное…» И Назнин никак не могла придумать, что последует за этими словами, но они постоянно приходили ей на ум. Разия как будто поддразнивала ее, сузив глаза и отводя взгляд. «Самое поразительное…»

О нем они не разговаривали. Это было невозможно. Несмотря на все секреты, общаться им легко. Разговор течет как Мегна[82]: стремительные потоки новых сплетен, всплески и шипение жалоб друг другу, крутые пороги на вопросах серьезных, всегда о семье, где-то шире, где-то ýже, то мелко, то глубоко, даже в тихих местечках течение их разговора никогда не останавливалось, и все многочисленные излияния бесконечно впадали в море их дружбы. Теперь же река встретила плотину, построенную из правды, знания и горя. И обе замолчали.

Остановились возле нового магазина.

— «Модные идеи», — прочитала Разия.

В магазине перед зеркалом вертелась белая девушка, на ней был черный верх от камиза с белыми вышитыми цветами и крапинками жемчуга вокруг ворота. Брюки — не обычного мешковатого покроя салвар, а узкие на бедрах и слегка расширяющиеся книзу. Девушка взяла несколько браслетов из зеленого стекла с полочки и попыталась сразу все надеть на руку.

— Не наденет, — сказала Назнин.

Похожий наряд красовался и на витрине, только с черной вышивкой и черными бусинами. Разия посмотрела на ценник. Покачала головой и вздохнула, словно ей внезапно приоткрылось все зло этого мира.

— Посмотри, сколько англичане готовы выложить за камиз. И они же смотрят на меня свысока. Они даже готовы плюнуть на собственный флаг, если я в него одета. Что же это такое? Что такое?

Шану уехал развозить невеж и собирать штрафы за парковку. Теперь он складывает квиточки об оплате штрафа в конверт с адресом местного районного совета. На каждом он написал: «Такого адреса не существует, возвратить выписавшему штраф». Девочки на диване, пульт у Биби на коленях. Как только она к нему прикасается, Шахана бьет ее по щиколотке.

— Мама, Шахана меня бьет.

— Шахана, не бей сестру.

— Она хочет переключить канал.

— Ничего я такого не хочу.

— Подожди, приедем в Бангладеш, — сказала Шахана, — тебя тут же выдадут замуж.

— А-а…

— А муж твой будет запирать тебя на ключ в маленькой вонючей комнатке, и ты целыми днями будешь ткать ковры.

Биби подпрыгнула на месте:

— А тебя? Ты старше меня. Замуж сначала отдадут тебя.

Шахана обхватила колени:

— Это ты так думаешь.

Назнин выключила телевизор:

— Разве вы не хотите посмотреть, где выросла ваша мама?

Девочки замялись и ничего не ответили.

— Не хотите увидеть тетю Мамтаз?

— Расскажи нам про тетю Мамтаз, — попросила Биби и с готовностью слушать устроилась на диване по-турецки.

— Только про джинни. — И Шахана поджала свои хорошенькие розовые губки. — Остальные рассказы скучные.

И Назнин рассказала им про доброго джинни.

Мамтаз унаследовала джинни от своего отца, который держал его в пустой бутылочке из-под лекарства со свинцовой пробкой. После смерти отца джинни согласился стать собственностью Мамтаз, но с условием, что его выпустят из бутылки и разрешат жить на свободе. Мамтаз накрыла бутылочку суровой марлей и ударила по ней молотком с возгласом:

— Джинни, дарю тебе свободу, а ты подари мне мудрость.

Поначалу джинни, казалось, не собирался выполнять свою часть сделки. Мамтаз звала его, но никто не отзывался. Она бродила возле банановых деревьев, помня с детства, что джинни неравнодушны к бананам. Но джинни не отзывался. Искала его в сахарном тростнике, в слоновой траве, в зарослях чили. Под плоскими кронами деревьев, в загоне для скота, в колодце и под листами кувшинок в пруду. Джинни обманул ее.

Мамтаз проверила постель, шкатулки с драгоценностями, проверила, не запутался ли джинни в волосах, и смирилась с потерей. Может быть, решила она, джинни все-таки подарил мне мудрость: никогда не следует доверять джинни.

Наступил барса[83], и дожди в тот год были такие сильные, что зерно риса раскалывалось надвое. Сарат[84]покрыл землю золотом, прилетели снежные журавли с севера и простаивали на морщинистых ногах посреди темно-зеленых рисовых полей. Один сварливый старичок, похожий на учителя на пенсии, пристрастился к прогулкам вокруг деревенского пруда: руки за спиной, следит за детьми глазками-пуговками, которые, как маленькие коричневые рыбешки, плещутся и визжат в воде, и мечтает приучить их к дисциплине. Пришел хеманто[85], расцвели жасмин, лотос, водяные лилии, гиацинт, кришначура, кадам, магнолия, повсюду стоял запах высыхающих рисовых стеблей. В тот год одна из коров принесла трех телят, что было воспринято как благоприятный знак, и повсюду спешили отыграть свадьбы, хотя время свадеб еще не наступило.

До самого басанто[86]джинни никак не напоминал о себе Мамтаз. Однажды она чистила большую и очень кровавую рыбу хилшу и размышляла о затруднении, в котором оказалась одна женщина в деревне. У нее уже три сына и пять дочерей, она с трудом кормит такое количество ртов. Несмотря на это, муж продолжает делить с ней ложе, чтобы на свет появилось еще больше ртов и пустых желудков. Что делать? Как отказать мужу? Как наколдовать побольше еды в кастрюле? Мамтаз вытащила рыбьи кишки. На сари брызнула струя крови.

— Что мне ей посоветовать? — вслух спросила она.

И джинни ответил:

— Скажи, что она должна собрать всех своих детей и поставить в ряд перед мужем. И пусть она ему скажет: «Сначала выбери, кто из них умрет. Убей одного ребенка, и я рожу тебе другого. Нам нечем кормить еще одного, поэтому ты должен выбрать, кто из них умрет. За каждого убитого ребенка я буду рожать тебе нового».

Мамтаз понравился такой ответ, она тут же решила пересказать женщине совет джинни. Но сначала, разозлившись на джинни, закричала: