Контрапункт. Гений и богиня - Олдос Хаксли

«Слова, – думала Элинор, – глупые мелодраматические слова». Но они волновали ее, так же как его хвастовство.

– Прошу вас, Эверард, – сказала она вслух, – не надо больше. – Она не хотела поддаваться своему волнению. Она посмотрела ему в лицо, в его блестящие пытливые глаза, и сделала над собой усилие, чтобы не отвести взгляда. Она заставила себя рассмеяться, она покачала головой. – Вы отлично знаете, что это невозможно.

– Единственное, что я знаю, – медленно сказал он, – это что вы боитесь. Боитесь вернуться к жизни. Потому что все эти годы вы были наполовину мертвы. У вас не было возможности жить полной жизнью. И вы знаете, что я могу дать вам эту возможность. И вы боитесь, вы боитесь!

– Какой вздор! – сказала она. – Все это декламация и мелодрама.

– И может быть, по-своему, вы правы, – продолжал он. – Жить по-настоящему, жить полной жизнью – не шуточное дело. Но, черт возьми, – добавил он, и голос его вдруг загремел – проявилась таившаяся в нем сила, – это увлекательно!

– Господи, до чего вы меня напугали! – сказала она. – Нельзя же так кричать! – Но она испытывала не только страх. Нервы и самая ее плоть все еще трепетали от непонятного, но бурного ликования, которое пробудил в ней его голос. «Но это же смешно», – убеждала она себя. И все-таки ей казалось, что она слышала его голос всем своим телом. Казалось, что от его отзвуков у нее трепетала диафрагма. «Смешно», – повторила она. И что это за любовь такая, о которой он говорит с таким волнением? Просто случайные вспышки страсти в промежутке между работой. Он презирал женщин, ненавидел их за то, что они отнимают у мужчин время и энергию. Он не раз говорил при ней, что у него нет времени для любви. Его ухаживание было почти оскорбительно, как приставание к уличной женщине. – Образумьтесь, Эверард, – сказала она.

Эверард опустил ее руку и со смехом откинулся на спинку стула.

– Ладно, – ответил он. – Но только на сегодня.

– Навсегда. – Она почувствовала огромное облегчение. – К тому же, – с иронической улыбочкой добавила она, повторяя сказанную им когда-то фразу, – вы не принадлежите к сословию бездельников и паразитов, у вас есть дела поважнее любви.

Некоторое время Эверард молча смотрел на нее, и его лицо было строгим и задумчивым. Дела? Поважнее? Да, конечно, это так. Он сердился на самого себя за то, что он так желал ее. Сердился на Элинор за то, что она отказывалась удовлетворить его желание.

– Ну что ж, побеседуем о Шекспире? – саркастически спросил он. – Или о музыкальных стаканах?

Счетчик показывал три шиллинга и шесть пенсов. Филип дал шоферу пять шиллингов и поднялся по ступеням портика своего клуба; вслед ему раздавались благодарственные восклицания шофера. Давать на чай больше чем следует вошло у него в привычку. Он делал это не из показной щедрости и не потому, что он требовал или хотел потребовать особой услужливости. Наоборот, немногие люди предъявляли к слугам меньшие требования, чем Филип, относились так терпеливо к недостатку услужливости и с такой готовностью прощали нерадивость. Его кажущаяся щедрость была внешним выражением презрения к людям, но полного угрызений совести и раскаяния. Он словно говорил: «Бедняга! Прости меня за то, что я выше тебя». Возможно также, что излишними чаевыми он просил извинения именно за свою деликатность. Его малая требовательность происходила столько же от страха и нелюбви к ненужному общению с людьми, сколько от внимательности и доброты. От тех, кто оказывал ему услуги, Филип требовал немного по той простой причине, что он стремился соприкасаться с ними как можно меньше. Их присутствие мешало ему. Он не любил, когда в его жизнь вторгались посторонние люди. Ему было неприятно оттого, что он принужден был разговаривать с этими посторонними людьми, входить с ними в непосредственное соприкосновение на почве не интеллекта, а чувства, понимания, желаний. Он по возможности избегал всякого общения, а когда это ему не удавалось, старался устранить из него все личное и человеческое. Щедрость Филипа была возмещением за его бесчеловечную доброту к тем, на кого она была направлена. Он как бы откупался от собственной совести.

Дверь была открыта. Он вошел. Вестибюль был просторный, полутемный, прохладный, весь в колоннах. Аллегорическая мраморная группа работы сэра Фрэнсиса Чантри – «Наука и Добродетель, побеждающие Страсти», – изогнувшись в отменно классических позах, стояла в нише на лестнице. Он повесил шляпу и прошел в курительную, чтобы просмотреть газеты в ожидании приглашенных. Первым явился Спэндрелл.

– Скажите, – сказал Филип, когда они обменялись приветствиями и заказали вермут, – скажите мне скорее, пока он не пришел, что с моим нелепым шурином? Что у них там такое с Люси Тэнтемаунт?

Спэндрелл пожал плечами.

– Что обычно бывает в таких случаях? К тому же уместно ли здесь вдаваться в детали? – Кивком головы он показал на присутствующих: поблизости сидели министр, двое судей и епископ.

Филип рассмеялся.

– Но я хотел только узнать, насколько все это серьезно и как долго это может продлиться…

– Со стороны Уолтера – очень серьезно. Что же касается продолжительности – кто знает? Впрочем, Люси скоро уезжает за границу.

– И то слава богу! Ах, вот и он. – Это был Уолтер. – А вот Иллидж. – Он помахал рукой. Уолтер с Иллиджем отказались от аперитива. – В таком случае идемте в столовую.

Столовая в клубе Филипа была огромна. Два ряда алебастровых коринфских колонн поддерживали раззолоченный потолок. Со стен светло-шоколадного цвета взирали портреты знаменитых членов клуба, ныне покойных. По обеим сторонам каждого из шести окон висели винно-красные портьеры; пол был устлан мягкими винно-красными коврами; лакеи в винно-красных ливреях скользили почти невидимо, как жучки-листоеды в лесу.

– Мне всегда нравилась эта зала, – сказал Спэндрелл, входя. – Похоже на декорации к пиру Валтасара.

– Весьма англиканского Валтасара, – уточнил Уолтер.

– Ну и ну! – воскликнул Иллидж, рассматривая комнату. – В таком окружении я чувствую себя совсем плебеем.

Филип рассмеялся, чувствуя себя довольно неловко. Чтобы переменить тему разговора, он обратил внимание своих собеседников на защитную окраску ливрей лакеев. Они были живым подтверждением дарвиновской