Обращение в слух - Антон Понизовский

«Я уже её не могу смотреть! — моя муж говорит. — От сына сколько мучит моя жена». Муж инфаркт получила. Я думаю: деньги надо, чтоб выручить человеку — один лекарство три тыщи рублей отдавали, три тыщи рублей один, массаж две тыщи. Моя муж… Меня муж говорит: «Столько деньги моя жена не может уже заработать. Нет! Вы мене не можете помогать!» Когда инфаркт получила, своя руки не может, машина не может: «Жена возит-возит товар, её деньги куда я возьму? — говорит. — Мои укол, что ли? Я на её глаза не могу смотреть!» Он сам себе повесила. Мы думали, она дома сидит. «На улице вышел, свежий воздух», — она говорит. А сосед говорит: «Твой муж уже повесила». Он сам себя повесила. Вот такой положение. Такой трудный.

Моя муж так сделала, я говорю: «После сына мене жить зачем надо?»

«Ты что! — дочка мне говорит. — Мама: ты умрёшь — ты смотри, я второй день тоже буду там». Я живу сейчас ради моей дочка, чтоб дочку ничего не было. С зятом живу. У нас обычай такой: отдельно жить не могу, сейчас с зятым живу. Мой зят очень хороший. Хороший — такой сын родной не будет. Всегда на моих глазах смотрит он: «Почему мама не кущает? Почему мамэ настроения нету? Кто маму обидел?» Дочку говорит: «Маму не обижай! Может быть, ругал маму?»

Я говорю: «Мене никого не ругала».

«Нет, мама сейчас успокоит, — дочка говорит, — ему никто не обидел. Придёт потом покушает…»

За зяту говорю сейчас, хороший очень. Я болела, аллергия дала ночью, нервы, не спала никак от нервы, всё чешет. Зять позвонила везде, кожаный позвонила везде — без очереди мене пустили сразу! Этот врач — её друг там имеет, профессор хороший. Из Абхазии тоже, только они грэки. Он от нас ничего деньги не взял: «Я такой женщину как могу деньги брать?» — говорит. Выписала — девятьсот рублей стоит один ампула, это неделя один раз надо сделать, германский лекарство. Вот это сделала — лучше стало. Нервы спокойный, не чешет, ничего. У меня много помощь от зяту.

«Хватит мне, — говорит, — что моя тесть так сделала…»

Я говорю: «Я тоже, может быть, сделаю так».

«Как ты сделаешь так?! — говорит. — Уже шестнадцать лет твоя сын умерла. Надо ради её! — говорит. — Ты сама церкв идёшь…» Церкв иду, сама свечки, сама пишу, всё пишу, чтоб ему хорошо было там. Я очень боговерующий. Он мене говорит: «Мама, ты почему босиком? Я не могу босиком, у меня ноги мокрые», — говорит. Тогда я босиком ходила, не одевала, дождь идёт, снег идёт… он мне говорит: «Мама, холодно ноги».

«Ага, — я думаю, — если моя сына холодно, зачем так буду ходить?» Я одевала — ему хорошо было. Да. После этого я начала уже одевать.

Потом у нас вот такой чёрный платье, вот так одевала: «Мама, — говорит, — я ничего не вижу, тёмно сижу». Я снимала платок.

Я ему говорю: «Сынок, тебе там кушать есть?» Он говорит: «Когда свет горит, мне всё есть». Я ему горю свечки, и я довольный, что там ему све́тла и всё хорошо: све́тла, чиста, — Бог его хорошо держит. Потому что ребёнок была — чистый ребёнок, от Бога чист: не курила, один грамм не пила, экономический факультет учила моя сын, всегда по тону вот так: «пожалуйста, мама, пожалуйста», — слова лишний не слышала. Ох-х… Такой положение, очень трудно, очень плохой… Это целый история говорит…

Я всегда на работу иду — первый место туда церкв иду, это маленький церкв. Я семь лет там хожу, свечки ставлю, я каждый этих пишу там всё, «упокой», всё пишу. Я хочу, чтобы своима рукама, своима деньгама — мои сына, мужа свечки поставить, мои мама, мои отцу, — всё надо своим рукам. Что я буду дома сидеть? Всё равно, я думаю, легче будет на рынке — здесь люди, много не думай. Если дома буду сидеть, я, наверное, в сумасшедшей больнице буду. Думаю, может быть, мене здесь чуть-чуть хорошо будет. Вышла здесь на работу, работаю — иногда голова не работает. Иногда линия на электричку другой иду — думаю: куда я иду? «Донской» надо выходить! Я выхожу другое метро, думаю: куда иду? Обратно спрашиваю: «Пожалуйста, скажите мне, на какой дорога „Донской“?»

«Ой, „Донской“ метро, женщина, не сюда — переходи, пожалуйста, другой линия…»

Прихожу одиннадцать часов, двенадцать часов дома. Если там не показывали, наверное, не могла даже домой приходить. Такой трудных… Когда вижу, сын говорит: «Мама, мене там всё есть, мене там всё хорошо, почему ты плачешь?»

Я говорю: «Сынок, мне трудно».

«Я дома тебе всегда. Ты мене не видишь, я всегда с тобой стою», — говорит.

Я так видела — не во сне: вот как свечки горит, я уже как закрываю, так хорошо её видела — так све́тла, бе́ла, белий.

На работу потом утром приду, товар вылаживаю, говорю: «Сынок, ты со мной? Давай мене со мной рядом. Я надеюсь на тебе, что ты со мной всегда рядом будешь». Вот так разговариваю…

Вот, дочка, такой история у меня. Это много история, очень трудно высказать человеку. Такой положение.