О людях и ангелах (сборник) - Павел Крусанов

– Что нос воротишь? – усмехнулся Некитаев. – Это твоё наваждение. Это сделал ты.

Петруша вздрогнул. В общем-то, всё было ясно – впору задумывать последнее желание и творить предсмертную молитву, – но какая-то слепая жизненная сила толкалась внутри его и обретала выход в бессмысленном речезвоне.

– Умозрительно я, может, и не прочь залезть в шкуру солипсиста, – упаковал вакуум в слова Легкоступов. – Приятно знать, что мир именно тебе обязан своим существованием. На бумаге это выглядит парадоксально и заманчиво, однако в жизни такая философия гроша ломаного не стоит.

Внезапно заорал кот. Бадняк швырнул в него поленом.

– Ты доведёшь дело до конца, – сказал Иван и перевёл с притихшего кота на Петрушу неумолимый взгляд.

Легкоступов почуял недоброе, но язык его помимо воли продолжал выбрасывать коленца.

– Что его величество имеет в виду?

– Не выделывайся, – предостерёг Прохор.

– Я имею в виду наказание государственного преступника. Я имею в виду казнь смутьяна. – Иван положил на стол портсигар, достал папиросу и указал ею в угол, где томился Брылин. – Я осуждаю его на смерть. Такова моя воля. И никто не вправе клеймить меня за это. Не потому, что я император, и не потому, что он виновен, но потому, что мною, как и Надеждой Мира, движет любовь. А она неподсудна и несокрушима, ведь любовь – это то, против чего у дьявола нет оружия… если только он сам не вооружится любовью. – Некитаев раскурил папиросу. – Ты подаришь мне голову Сухого Рыбака. Она ему больше ни к чему – этот упрямец откусил себе язык, но так и не открыл секрет аяхуаски.

Петруша внутренне содрогнулся, разом догадавшись, какой ошмёток пожирал на его глазах кот, однако продолжал нарываться – ему было не по себе, и колени его трепетали, но он никак не мог остановиться, испытывая отчаяние и любопытство, как в постели с первой женщиной.

– Его величество меня с кем-то путает. Я не заплечный мастер, я – выразитель державных умонастроений.

Прохор дал Легкоступову лёгкий подзатыльник.

– Если твоим умонастроениям для воплощения необходима чья-то смерть – это одно и то же. – Некитаев кивнул на стол. – Вот сабля. Действуй.

– Но это невозможно!

– Чушь. Я пробовал этот клинок в Табасаране – головы сечёт играючи.

– Когда-то в Китае жил человек, который любил драконов, – встрял в разговор Бадняк. – Он разукрасил свою одежду и дом их изображениями, пел им гимны и кадил благовония. В результате увлечение его привлекло внимание драконьего бога, и однажды перед его окном появился настоящий дракон. Говорят, китаец тут же умер от страха. Как показывает практика, в этом мире неопределённостей нельзя быть уверенным даже в очевидном.

– Нет и нет!

– Дуботряс ты берёзовый, а не выразитель, – сказал Некитаев. – Ты азбуки не знаешь: государю не нужны убеждённые монархисты, государю нужны рабы.

– В Японии считают, – продолжал гулять по Дальнему Востоку Бадняк, – что учёные и подобные им люди за речами и умствованиями скрывают позорное малодушие. Ведь истинное призвание мужчин – иметь дело с кровью. Но и там теперь лишь немногие могут как следует оттяпать человеку голову – что делать, отвага мужчин повсеместно пошла на убыль. – Бадняк отвернулся к огню. – А ведь были иные времена: Олегу Святославичу, когда он зарубил Мстислава Лютого, не исполнилось ещё и пятнадцати.

– Ты обрекаешь Брылина на худшую долю, – нехорошо улыбнулся Иван. – Предвидя твой отказ, я два дня не кормил Кошкина. Быть может, гуманные соображения помогут тебе одолеть чистоплюйство?

– Нет, уважаемый синклит, это не в моих правилах. Впрочем, переходя в режим монолога, я за кого-нибудь из вас могу возразить сам себе, мол, правилами и привычками обрастают те, кто перестал искать смысл жизни или никогда его не искал эт цетэра, эт цетэра. И тем не менее…

Со страдалища донеслось остервенелое мычание. Петруша невольно прикусил брыкливый язык.

– Итак, в твоей копилке теперь два греха, – подытожил Некитаев, – ложь государю и неповиновение государю. Оба, как ты понимаешь, достойны смерти.

Наконец-то произнесённые, слова эти, кажется, слегка привели Легкоступова в чувство. Глядя, как император тянет из ножен саблю, он вдруг ощутил себя старой гадюкой, которая жалит по привычке, хотя железа́ уже давно не работает. Петруше стало очень грустно.

– Неужели за всё, что я сделал для твоего воцарения и для тебя лично, – надавил дрожащим горлом на последние слова Легкоступов, – я не достоин милости?

– За то, что ты для меня сделал? Посеявший бурю пожнёт руины. А что касается прежних заслуг… – Иван глубоко вдохнул дым, задумался и резко вогнал не до конца обнажённый клинок обратно в ножны. – Что ж, пожалуй, ты и впрямь достоин милости. Твоё письмо из Петропавловки пробило у меня слезу. За это я жалую тебе целый труп.

У Петруши похолодели члены, словно он по самую мошонку провалился в прорубь. Чёртов Китай! Цыси – императрица и мать императора Гуансюя – однажды облагодетельствовала любимую наложницу сына Чжэнь. Тогда объединённая армия иностранных держав подошла к Пекину, чтобы завладеть дюжиной маленьких дворцовых собачек, и по такому случаю двор спешно готовился к бегству. Цыси не любила сметливую Чжэнь, она сказала ей: «Я не могу взять тебя с собой – ихэтуани и другие разбойники кишат на дорогах, словно муравьи. Ты молода, и тебя могут изнасиловать, так что лучше тебе умереть!» Цыси даровала ей почётную смерть, которая на кудреватом китайском называлась «пожаловать целый труп», – иначе говоря, её милостиво не стали крошить на части. Чжэнь утопили в колодце.

– Господа! – возопил Петруша, стараясь перекричать пущенные им фасолевые ветры. – Господа! Нестор вовсе не мой сын. Он сын Ивана от его родной сестры, с которой они преступно смешали кровь! Он плод инцеста, господа! Брат и сестра живут в греховной связи, а мною только прикрываются!

– Ай-яй-яй, – покачал головой Бадняк, разгоняя воздух перед лицом носовым платком. – Это дело сугубо личное. Нехорошо поступаете, сударь. Непорядочно. Отчего бы вам не перейти в режим монолога и не припомнить Египет с его династическими браками, Ветхий Завет, где дочери рожают от отца, великого Байрона и алхимическую свадьбу? Годовалов, например, в последнем «Аргус-павлине» прямо пишет, что мнение о том, будто в результате кровосмешения на свет могут появиться лишь физические и умственные уроды, в корне неверно. – Бадняк повернулся к императору. – Мне кажется, он вымогает последнее желание.

– Обойдётся. Апелляцию пусть строчит в свой философический дневник.

– Чума на оба ваших дома! – срывающимся голосом заклял иродов Петруша.

– Уведи его, – велел Прохору Некитаев. – И пригласи, дружок, князя Кошкина.

Утром следующего дня, часу в шестом по Пулково, Петра Легкоступова утопили на тюремном дворе в цинковом корыте. Тем же способом, каким однажды его уже топил кадет Иван Некитаев в целебном озере близ порховской усадьбы. Сковав ему за спиной руки наручниками, его поставили перед корытом на колени; какой-то долгоносый рябой поляк из арестантов, согласившийся за послабление режима на роль палача, ухватил Петрушу за волосы и держал его голову в корыте до тех пор, пока брыкающийся от неуёмной жажды жизни осуждённый корыто не опрокинул. Пришлось снова набирать воду, на что ушло минут десять, и звать на подмогу конвойных – держать корыто. Потом казнь повторили, на этот раз успешно – до полного утопления. Что сказать ещё? Вот это: вода была водопроводная – тепловатая и с хлоркой. Последняя запись в тетради Петра Легкоступова, герменевтика и человека, выглядела так: «По всему выходит, что добро и зло заключены не в чувствах, не в мыслях и даже не в поступках людей, а в одном только факте решения. Свобода воли делает жизнь человеческую невыносимой, превращая её в полигон соблазнов, – поэтому, вероятно, невозможно представить рай, населённый существами, способными волеизъявляться в своём хотении, способными помыслить: „Я беру предложенную грушу, но ем её без удовольствия, ибо в действительности желаю отварной язык с хреном, которого в здешнем меню нет“. Отсюда вывод – чтобы сделать человека счастливым, достаточно лишить его кошмарной обязанности совершать самостоятельный выбор». Далее без какого-либо отступления и какой-либо связи с предшествующими словами следовало осеннее хайку, странным образом рассогласованное с весенними (уже подступил апрель) чаяниями всех Божьих тварей: