Семь ангелов - Николай Усков

По нынешним нравам ливрея Хуго де Бофора представляла весьма скромное жилище: массивный серый фасад с разнокалиберными окнами, расположенными в каком-то произвольном порядке, словно здание сначала возвели, а потом по мере необходимости прорубали в нем отверстия для света и воздуха. По центру фасада шла большая кухонная труба, напоминавшая колбу алхимика. За пухлым выступом в цоколе находился камин. В XIV веке, когда Хуго де Бофор выстроил этот дом, кухня как отдельное помещение была еще в новинку, и ее не прятали, а выставляли напоказ для пафоса. Дескать, у нас тут много едят, пока у вас там голодают.

Апартаменты кардинала располагались, вероятно, в бельэтаже, их обозначало самое большое окно стрельчатой формы. Где-то там, думал Кен, Хуго и устроил тайник, обнаруженный Климовым. Через 650 лет в этой комнате нашли кровь и следы борьбы, имеющие отношение к исчезновению русского олигарха. Полицейский провел Алехина в небольшой внутренний двор, опоясанный галереей, и оставил ждать.

Снаружи дом, напоминавший крепость, выглядел неприветливо, зато внутри, со двора, стены украшали затейливые безделицы – вырезанные из камня розы и антропоморфные фигурки на капителях галереи. Алехин вспомнил стихи Климента: «Так, розу сладкую вкусив, // В бутоне древо жизни угадаешь». Он вздрогнул и бросился бежать обратно на улицу. Прямо над воротами был помещен рельефный герб – щит, увенчанный кардинальской шляпой. На щите – шесть пятиконечных роз. «Пять», «Пять», «Пять» – повторил он вслух – «Там пятый ангел будет ждать тебя», – бормотал главный редактор, не заметив, как к нему подошел офицер:

– Мосье, сейчас не время осматривать памятники. Я оставил вас на секунду во дворе, пройдемте, комиссар ждет вас.

Они опять пересекли дворик, вошли в низкую стрельчатую дверь и оказались в прохладной продолговатой зале. На стенах висели какие-то гобелены, под ними стояли старые резные сундуки. Остальная мебель – пара белых кресел, диван и журнальный столик – была современной. На диване сидел человек в штатском, похожий на мятого европейского профессора. Алехин видел таких в большом количестве во времена своей академической жизни: дешевые очки вполстеклышка на кончике рыхлого красного носа, вельветовый пиджак с замшевыми фальш-заплатками на локтях, синяя рубашка-поло, заправленная в бежевые слаксы.

– Комиссар Комндом, – отрекомендовался «мятый профессор». Алехин хотел было переспросить, так ли он расслышал, но потом решил, что «профессора» с детства зовут «гандоном», и постарался переформатировать гаденькую улыбочку, появившуюся на лице, во что-то европейско-приветливое.

– Что вы тут делаете? – обратился к нему бесцеремонно комиссар.

– Меня пригласил погостить хозяин дома.

– Как давно вы знакомы?

– Я друг его дочери. Она уже едет сюда из Кап-Ферра.

– Чем занимаетесь?

– Я редактор журнала.

– От вас, русских, одни неприятности. Наркотики, проституция, убийства, – хмуро заявил «Гандон».

– Простите, вы знаете, что господин Климов – один из самых богатых людей в Европе. Никакого отношения ни к наркотикам, ни к проституции он не имел. – Комиссар грубо заржал, обнажая пожелтевшие зубы, и продолжил свои клеветнические инсинуации:

– Как тот здоровенный олигарх, которого мы взяли за сутенерство в Куршавеле.

– И очень глупо поступили, – холодно заметил Алехин. – Вот представьте себя на месте господина Прохорова. Вы бы стали заниматься сутенерством с состоянием… – Кен на секунду задумался, – на тот момент в пять миллиардов долларов, кажется?

– Это к делу не относится. Чем занимался Климов?

– Большой бизнес, я точно не знаю, – предпочел уйти от прямого ответа Алехин.

– Связан с мафией? – комиссар посмотрел на главного редактора так, как будто и тот был связан с мафией.

– Нет, он торговал матрешками и переодевался медведем. Тем и зарабатывал себе на жизнь.

– Тут не место для шуток, мосье, это допрос.

– А что здесь, собственно, произошло? – голос Алехина звучал раздраженно. Комиссар недоверчиво смерил русского с ног до головы, словно выясняя достоин ли он ответа, и нехотя продолжил:

– Нас вызвал охранник этого Климова, который находился, прямо скажем, в смятении. Сейчас его отвезли в госпиталь и сделали ему укол успокоительного. Он утверждает, что вчера последний раз видел Климова около семи вечера, тот работал в кабинете. А сегодня удивился, что его босс долго не спускается вниз. Постучал, заглянул, видит, все перевернуто вверх дном, а на полу кровь. При этом охранник клянется, что в доме все было тихо и никто к боссу не приходил.

– Либо начальник охраны врет, либо в доме есть подземный ход, – сообразил Алехин.

– Мы его, вероятно, задержим, – сказал в раздумьях комиссар. По всей видимости, мысль про подземный ход не пришла ему в голову и теперь медленно стала ворочаться в его мозгу.

– Вы осмотрели дом?

– Ребята сейчас исследуют место преступления.

– Можно взглянуть? – вкрадчиво осведомился Алехин.

– Это не театр, мосье, – с достоинством сообщил комиссар.

– Просто я мог бы быть полезен. Климов пригласил меня помочь с одним документом, представляющим немалую ценность.

– Вы сказали, что вы редактор журнала.

– Да, но по образованию я историк-медиевист.

– Что это за документ? – комиссар приготовился делать пометки в разлинованном блокноте.

– Письмо папы Климента к хозяину этого дома, – сухо ответил Алехин.

– К Климову? – деловито осведомился комиссар.

– Да нет, к Хуго де Бофору.

– Француз! Это интересно. Вы с ним знакомы?

– Послушайте, вы живете в Авиньоне и не знаете, кто такой папа Климент?

– Папа? Русские так называют боссов своей мафии? – на лице комиссара застыло деловито-серьезное выражение, отчего Алехин чуть не рассмеялся.

– Папа – это папа, босс Римско-католической церкви. В XIV веке папы жили в Авиньоне. Ну, так случилось. Долго рассказывать почему. Одного из них звали Климент VI. Перед смертью он написал письмо кардиналу Хуго де Бофору, который был хозяином этого дома. В XIV веке! – раздраженно подчеркнул Алехин. – Это письмо, мосье, я и имел в виду. Климов пригласил меня с ним поработать.

– Древности, – разочарованно констатировал комиссар и отложил блокнот.

– Тем не менее письмо представляет большую историческую ценность.

– Оно могло бы стать мотивом для убийства? – комиссар опять взял блокнот.

– Не думаю, – Алехин решил перестать откровенничать, – но было бы неплохо, если бы вы позволили мне взглянуть, на месте ли оно.

На лице комиссара отразилась мучительная внутренняя борьба: