Мальчик с голубыми глазами - Джоанн Харрис

Неисправимые — так называла их моя мать. Это слово она приберегала для самых худших грешников: насильников, клеветников и матереубийц…

А Глория Уинтер обнимала своего сына. Он рассек голову о край передней скамьи, и кровь — какое-то невероятное количество — забрызгала его стихарь. За спиной у Глории торчали двое мальчишек, один в черном, второй в коричневом — точно запасные игроки на поле. Тот, что в черном, на что-то явно дулся, во всяком случае, вид у него был сердитый. Второй мальчик, в коричневом, казался весьма неуклюжим, у него были длинные прямые волосы, то и дело падавшие на глаза, он был в каком-то слишком просторном для него джемпере, который нисколько не скрывал, даже наоборот, подчеркивал его уже наметившееся брюшко. Этот мальчишка выглядел огорченным, даже каким-то ошарашенным.

Он вдруг поднес к виску дрожащую руку, и я подумала: «А вдруг он тоже упадет?»

— Вы что, оба развлекаетесь? Неужели не видите, что мне нужна помощь? — Голос Глории Уинтер звучал резко. — Би-Би, принеси полотенце или какую-нибудь тряпку. А ты, Найджел, вызови «скорую».

Найджел в шестнадцать лет был совершенно невинным подростком. Я бы и хотела сказать, что хорошо его помню, но на самом деле тогда я почти не заметила его, все мое внимание было сосредоточено на Брене. Возможно, из-за того выражения, которое промелькнуло в его глазах, — это был исполненный ненависти взгляд зверька, пойманного в ловушку и совершенно беспомощного. Может, именно поэтому я уже тогда почувствовала между нами связь. Ведь первые впечатления так много значат, они словно готовят нас к тому, что произойдет потом.

Он снова поднес руку к голове. Я видела, какое у него лицо — сплошной крик боли, казалось, его ударило нечто, прилетевшее с неба; потом он и сам рухнул на колени, споткнувшись о ступеньку. Упал прямо к моим ногам.

Моя мать бросилась на помощь, помогая Глории пробираться сквозь толпу.

Я посмотрела вниз, на мальчика в коричневом.

— Ты не ушибся?

Он уставился на меня с явным удивлением. Если честно, я и сама себе удивлялась. Он ведь был намного старше меня. И вообще, я редко разговаривала с незнакомцами. Но было в нем что-то, странным образом тронувшее меня, какая-то детскость, что ли…

— Ты не ушибся? — снова спросила я.

Ответить он не успел. Глория нетерпеливо обернулась, одной рукой по-прежнему поддерживая Бенджамина, и меня поразило, до чего же она маленькая и хрупкая! Талия тонкая, как у осы, особенно в этой юбке-карандаше, острые высоченные каблуки легко касаются пола. Моя мать такие каблуки терпеть не могла, она называла их непристойными и утверждала, что подобная обувь является причиной многочисленных неприятностей, начиная от хронических болей в спине до расплющенных пальцев и артрита. Но Глория двигалась как танцовщица. А вот голос у нее чем-то напоминал эти шестидюймовые каблуки — такой же острый и пронзительный.

— Брендан! — рявкнула она, глядя на своего неловкого сына. — Сейчас же вставай и иди сюда! Или, господи помилуй, я сверну твою чертову шею…

Я заметила, как вздрогнула моя мать. Бранные слова, строго запрещенные у нас дома, в устах матери этого мальчика звучали особенно гадко. И я ничего не могла с собой поделать — сердце мое исполнилось горячего сострадания к нему. Он с трудом поднялся; лицо его пылало пунцовым румянцем. Я видела, что ему не по себе, что он испуган, но одновременно он был как-то внутренне уверен в себе и полон ненависти…

«Он хочет, чтобы его мать умерла», — подумала я с внезапной ясностью.

Это была опасная, очень мощная мысль. Она зажглась в моем мозгу, точно маяк. То, что этот мальчик может желать смерти собственной матери, было почти запредельно для моего воображения. Я понимала — это страшный грех. А значит, ему суждено гореть в аду и быть навеки проклятым. И все же меня отчего-то тянуло к нему. Он выглядел таким потерянным и несчастным. Возможно, я могла бы спасти его. Возможно, он еще успеет искупить свои грехи…