Тайное место - Тана Френч

– Как у них там славно. В смысле – не советуешь туда лезть?

– Я не говорю, что я их одобряю, – развел он руками. – Просто сообщаю факты. Не то чтобы тебе это нужно. И я, разумеется, не защищаю нахала и не считаю, что жертва сама виновата, это очевидно, но давай по-честному: вот ты завтра входишь в отдел, кто-то обзывает тебя рыжим гопником и предлагает проваливать обратно в свои трущобы. Ты что, сломаешь ему палец? Или подыграешь: засмеешься, назовешь его кикиморой болотной и отправишь обратно трахать овец на пустоши, да что угодно придумаешь, чтобы разрядить ситуацию? Скажи, только честно.

Он вперил в меня свои странно поблекшие в вечернем свете глаза. Я не выдержал, отвел взгляд.

– Я бы подыграл.

– Вот именно. И не говори так, будто это дурно, малыш. Я бы поступил ровно так же. Это нормально, на этом мир держится. Жизнь – это всегда немножко игра. А когда вот такая Конвей решает, что не будет играть в эту игру, вот тогда все становится дерьмово.

Я услышал Джоанну: Они ведут себя так, как будто могут делать что хотят. Но так не бывает. Интересно, что думает Мэкки насчет Холли и ее подруг, которые запросто показывают всему миру средний палец.

– Их шеф совсем не идиот. Когда атмосфера в отделе стала невыносимой, он наконец заметил. Собрал людей, спросил, в чем дело; они, натурально, словно воды в рот набрали, уверяли, что все у них прекрасно и все они лучшие друзья. Прямо не отдел убийств, а детский сад – никто не хочет быть ябедой. Шеф им не поверил, но понял, что правды все равно не добьется. Однако вычислил, что дела пошли наперекосяк, когда в отделе появилась Конвей. Сложил два и два и нашел источник проблемы.

– То есть он намерен ее вышвырнуть, – догадался я. – И только ждет повода.

– Нет. Он не уволит ее из отдела, потому что она непременно подаст иск за дискриминацию, а скандала никто не хочет. Но он может создать такие условия, что она сама уволится. У нее никогда не будет напарника. Она никогда не получит повышения. Ее никогда не пригласят пропустить кружечку пивка после смены. Ей не поручат интересного дела, и когда она провалит это, нынешнее, в ее послужном списке останутся только мелкие дилеры, пока она сама не принесет рапорт об увольнении. Это сломит любого. – Дым поднимался спиралью от его пальцев, примешиваясь к свежему весеннему вечеру, как скрытая угроза. – У Конвей есть стержень, да, и она продержится дольше, чем иные, но в итоге все равно сломается.

– Карьера Конвей – ее проблемы. Я здесь ради своей. Это мой шанс продемонстрировать шефу Убийств, на что я способен.

– Нет, дружок, – покачал головой Мэкки. – Это русская рулетка с полным барабаном. Если не поладишь с Конвей, вернешься в Висяки: дескать, пока, увидимся, и все запомнят, что Моран не продержался в высшей лиге и дня. А если поладишь, навеки останешься ее шестеркой. И ни один мужик из Убийств, включая шефа, в жизни к тебе и на выстрел не подойдет и не станет иметь с тобой дела. Дерьмо, оно липкое, малыш. И если у тебя и впрямь нет никакой стратегии, предлагаю выработать ее. И поскорее.

– Слушай, хорош воду мутить. Хочешь, чтобы мы с Конвей косились друг на друга, подозревали и, значит, отвлекались от расследования. А потом – опа! дело вышло из-под контроля.

– Ты можешь так думать. Звучит убедительно. Но спроси себя: разве это означает, что я не прав?

Утром, едва в отделе появилась Конвей, досада и раздражение разлились в атмосфере, словно ядовитый газ без запаха и цвета. Как об крапиву обжечься – колючки крошечные, цепкие, вонзаются глубоко.

– А что же ты рассказал Конвей обо мне? – поинтересовался я.

– То же, что говорю сейчас тебе, солнышко, – усмехнулся он. – Только правду. Ничего, кроме правды. Так что помоги тебе господь.

Угу. Жаль, нельзя самому себе врезать за любопытство. Я знал, что именно Мэкки сказал Конвей. Мог даже повторить за него, слово в слово.

Интересная у вас стратегия, закадрить малютку Стивена. Кто-то, может, скажет, чистый идиотизм, но я готов оправдать вас за недостатком улик…

– Ах-х-х, – потянулся Мэкки. Глянул на окурок, сожженный до фильтра, бросил на землю. – Мне нужна была передышка. Пошли?

Конвей стояла снаружи у двери, руки в карманах. Ждала нас.

Вы же не дура, детектив Конвей, вам прекрасно известна история о том, как мы с Холли познакомились с детективом Мораном. Как минимум отчасти. Хотите узнать остальное?

Когда мы приблизились, она отлепилась от стены, придержала дверь для Мэкки. Посмотрела мне в глаза. И когда Конвей уже закрывала за ним дверь, я поймал победную усмешку Мэкки, брошенную через ее плечо.

– Дальше я сама, – сказала Конвей.

Моран был новичком, работал на подхвате в деле об убийстве. Вел дело детектив Кеннеди. Кеннеди помог малышу Стивену. Очень помог. Вытащил его из бумажного болота, дал роскошный шанс. Большинство детективов не стали бы связываться; большинство детективов любят проверенные кадры, и, откровенно говоря, не нужны им никакие стажеры. Позже Кеннеди в этом очень раскаялся…

Тогда, давно, я просто делал то, чего хотел от меня Мэкки. Мне не приходило в голову, а зря, что он держит фигу в кармане, что в любой момент, возникни необходимость, он может использовать это против меня.

Я сказал, понизив голос – был уверен, что он прижал ухо с другой стороны двери:

– Мэкки пытается вбить клин между нами.

– Нет никаких нас. Есть я и мое дело, и есть парень, который был ненадолго полезен, но и только. Не переживай: я напишу твоему шефу прекрасный рапорт о том, каким ты был замечательным мальчиком.

Как удар в челюсть. А чему удивляться, ведь правда, это был всего один день. Вот и славно.

Наверное, по мне было видно. Потому что лицо Конвей стало отчасти виноватым.

– Я подброшу тебя обратно до отдела – дай свой телефон, я напишу, когда закончу здесь. Пока можешь перекусить. Прогуляйся, насладись видами. Попробуй вызвать призрак Криса. Займись, короче, чем хочешь.

В ту секунду, как юный Моран увидел свой шанс, он оттрахал Кеннеди в задницу без вазелина. Послал нах верность, благодарность, нравственность. Единственное, что волновало юного Стивена, это его блестящая карьера.

Уже не сдерживаясь, я громко произнес:

– Ты делаешь ровно то, на что рассчитывал Мэкки. Он хочет, чтобы я ушел, потому что боится, что Холли скажет мне все. Неужели ты не понимаешь? (Бесстрастное лицо Конвей.) Он и со мной пытался проделать этот фокус: поливал тебя дерьмом, надеясь, что я свалю. Думаешь, я купился?

– Конечно, нет. Ты же мечтаешь швырнуть трофеи на стол О’Келли, и неважно, чье дело ты спиздишь ради этого. Но мне есть что терять. И я не позволю тебе отобрать это у меня.

Кеннеди не мог такого предвидеть. Но вы, по крайней мере, не будьте такой же слепой, как он. И если у вас и вправду нет никакой стратегии, то имеет смысл поскорее ее придумать…