Французская защита - Анатолий Арамисов

Толстяк подошел к ней и, заглянув вниз, тотчас с брезгливым выражением на лице отпрянул назад.

Он что-то быстро сказал своему напарнику, тот повернулся и зашагал по коридору.

Через несколько минут негр вернулся, неся в руках что-то наподобие веника и грязное ведро.

— Ramassez![30]— скомандовал Виктору толстяк, указав рукой в направлении убитой крысы.

— Пошел на …й, сам убирай! — ответил по-русски Одинцов. — Переводи меня в другую камеру отсюда!

— Je ne parle pas russe! — отчеканил тот, глаза толстого француза стали наливаться кровью.

— Ramassez!! — повторил он, хватая Виктора за рукав, и пытаясь развернуть его в направлении койки.

Внутри Виктора знакомо закипело…

«Только держать себя в руках! Не хватает мне еще этого урода избить! Тогда долго отсюда не выйду»…

Он снова бросил взгляд вниз, и тут организм заключенного не выдержал. Одинцов мотнул головой в сторону, стараясь, чтобы брызги рвотной массы не попали на оторопевших французов…

— Merde! — в один голос закричали те. — Cochon![31]

Они отпрянули от прислонившегося к дверному косяку Виктора.

Того долго сотрясали рвотные рыдания тела.

До тех пор, пока вызванная штатная уборщица тюрьмы не убрала все в камере, включая кровавый след, оставленный смертельно раненой крысой.

Из соседней камеры раздавался ликующий смех фиолетоголового наркомана.

Когда уборщица закончила работу, негр запер камеру на ключ, потом взял Одинцова под руку и повел по пустынному коридору на выход.

Тюрьма уже не спала.

Виктор шел мимо решетчатых отделений камер, сопровождаемый свистом и улюлюканьем заключенных. Почти каждый из них считал своим долгом что-то выкрикнуть в адрес русского.

Слова сливались в один сплошной крик, и лишь отдельные обрывки фраз сознание автоматически переводило на родной язык.

Одинцов сжал кулаки, и, стиснув зубы, боролся с желанием бросить в ответ какое-нибудь замысловатое многоэтажное ругательство.

Негр, который вел Виктора, слегка ухмылялся, на его лице застыла маска гордой значительности, словно он лично задержал важного государственного преступника.

Французские зэки только что проснулись и совершали утренний туалет: умывались, брились, чистили зубы, словом, готовились к завтраку. Некоторые прилипли к решеткам, белея полосами только что нанесенной пены для бритья.

Необычно-оживленное веселье царило в этот момент в коридорах «Seine Saint-Denis».

Поравнявшись со своей камерой, Виктор бросил взгляд внутрь её.

Лёха почему-то еще лежал на койке, отвернувшись к стене.

«Что это с ним? — с некоторой тревогой подумал Одинцов. — Обычно он встает раньше всех, жаворонок по натуре…»

— A' gauche![32]— негр подтолкнул Виктора в сторону большой красивой двери, обитой темно-бордовой кожей.

Они остановились.

Охранник нажал на неприметную кнопку звонка, и через несколько секунд дверь отворилась.

На пороге стояла высокая, спортивного вида молодая женщина, крашеная блондинка.

Она внимательно посмотрела на русского заключенного и улыбнулась:

— Входите! — несмотря на сильный акцент, слово она выговорила правильно.

Одинцов удивленно уставился на француженку.

Женщина выразительно взглянула на охранника:

— Merci!

Тот моментально сделал «налево кругом» и удалился.

Виктор шагнул вперед и через несколько метров очутился в комнате, явно секретарской; справа виднелась точно такая же дверь, что и на входе, она была чуть приоткрыта.

Блондинка жестом пригласила Одинцова проследовать дальше.

«На «ковер», что ли, меня привели?» — с усмешкой успел подумать Виктор, входя в просторный кабинет.

В конце его за столом сидела Женевьева.

«Точно!»

Начальник тюрьмы поднялась с кожаного кресла и, видя, что Одинцов в нерешительности остановился у двери, молча показала рукой на стул, стоявший сбоку около её стола.

Перед Женевьевой возле телефона стояла шахматная доска, не та клеенчатая, что во вчерашнем сеансе, а из тонкого дерева, изящно сделанная хорошим мастером.

«Стаунтоновские…» — наметанный глаз русского шахматиста сразу определил тип красиво вырезанных из дерева фигурок.

«Дорогой комплект»…

Точно такой же он видел в известном шахматном магазине на длинной улице под названием La Fayette, недалеко от знаменитого универмага. Усаживаясь за стул, Виктор бросил взгляд на дверь. Секретарша стояла на входе, ожидая распоряжений начальницы.

— Чай? Кофе? — неожиданно по-русски, с таким же акцентом, что и у блондинки, спросила Женевьева и слегка улыбнулась, наблюдая за вытянувшимся от изумления лицом Одинцова.

— Вы тоже говорите, как и…? — Виктор повернул голову вправо-влево, на обеих женщин, которые с утра порадовали его знакомыми словами.

— Да, немного, — оливковые глаза Женевьевы жили какой-то своей, интересной жизнью: они то прищуривались оценивающе, то стремительно расширялись, придавая лицу выражение немого вопроса, — я когда-то изучала ваш язык в университете.

— И неплохо изучали, — улыбнулся Виктор. С души немного спало тревожное ожидание нового наказания; Одинцов понимал, что последствия драки в тюрьме могут быть разными, и мысль о худшем варианте — новый суд и продление срока, тонким сверлом пронизывала его мозг.

Но он отгонял её, надеясь, как и любой русский: «Авось пронесет!»

— Так что будете пить? — Женевьева сделала нетерпеливое движение в кресле.

— Кофе, пожалуйста, — быстро ответил заключенный и посмотрел на шахматную доску.

Француженка перехватила его взгляд.

Там стояла позиция из их вчерашней партии. Виктор разыграл вариант, рекомендованный классиком Ароном Нимцовичем, смысл которого заключался в блокадном давлении на черные поля в центре доски.

— А Вы неплохо вели партию! — Виктор тронул рукой белые фигуры. — Я думаю, что…

— Да, я занималась в студенчестве шахматами, — перебила его Женевьева, — играла за команду Сорбонны, мечтала попасть в национальную сборную, но…увы, работа, карьера вышли на первый план. Пришлось бросить.

Она помолчала, потом чуть подвинула доску в сторону Одинцова и сказала: