Крушение - Джонатан Келлерман

Ничего этого не требовалось.

Заключенный, вломившийся в камеру номер семь, почувствовал себя дураком и ушел, устыдившись.

Лишь потом, когда их заперли по камерам на ночь, Лео задумался, с чего бы это инспектору из уголовного отдела вдруг сообщать заключенным о смерти матерей? И он решил, что такие вещи не входят в обязанности уголовного инспектора. Что Сэм сказал ему не всю правду. Что утром придется опять навестить ту камеру и не уходить, пока все не разъяснится.

Извилистая, узкая, ухабистая дорога наконец кончилась. После крутого поворота и поляны, по которой пробежали две косули, Лео встретили красивая синяя вода и ярко-желтый канатный паром. Арнё угадывался на другой стороне залива, расстояние от озера до моря всегда высчитать трудно, но он предположил – несколько километров, не больше. Он взглянул на дисплей мобильного телефона; время шло к часу, паром скоро отчалит от пристани с красным домиком, шлагбаум поднимется, и заработает мотор, начнется пятиминутное путешествие между материком и одним из островов озера Меларен, пять минут, которые отделят тишину от еще большей тишины. Двенадцать местных и несколько приезжих отпускников – так Сэм описал этот остров, и потому Арнё был идеален для того, чтобы без помех произвести необходимые приготовления, а потом так же без помех убраться оттуда. Лео въехал на палубу, ответно помахал паромщику, а когда паром отчалил, вылез из машины – подышать морским воздухом, посмотреть на воду, поглазеть на белые бурунчики, игравшие по обе стороны парома.

Он сделал новую попытку вторгнуться в камеру номер семь, когда Сэм Ларсен стоял спиной к двери и стелил постель. Запрещенную попытку. Несмотря на условный сигнал – красный шнурок, которым Сэм обмотал дверную ручку и который в этом отделении тюрьмы означал «не входи, мать твою, не мешай мне!» – решил войти незваным. Вторая попытка дала ему преимущество. Он застал обитателя камеры врасплох. Лео осторожно открыл дверь и стал рассматривать широкие плечи; он отдавал себе отчет, что этот человек значительно крупнее его самого, сильнее, последние двадцать лет он преобразовывал свое отчаяние в мускулатуру в тюремном спортзале. Один-единственный удар. Вот что его ждет, если Сэм решит действовать. Если диалог сменится дракой, целить надо будет в кадык. После правильного удара именно в это место стукач не сможет разговаривать с легавым.

– Ты вчера соврал.

Сэм торопливо обернулся. Но не напал.

И когда ответил чуть погодя – даже не повысил голос.

Беспричинная агрессия между ними, невысказанные, висящие в воздухе угрозы, общая ненависть и враждебность, наполнявшие каждый вдох и выдох на семи квадратных метрах камеры, – их все равно не скроешь.

– Уверен?

– На многих донес? Разгуливаешь по отделению, навострив ушки, ловишь все, что услышишь, да еще нассал мне в мозг, захотел прикрыть свое дерьмо идиотским объяснением – легавый-де приходил к тебе, чтобы рассказать про умершую маму.

– Сдай-ка назад. В коридор. Сейчас же.

– Еще раз. Бронкс – легавый. Вы с ним – в комнате для свиданий. Что он хотел узнать от своего персонального крысеныша? Где оружие? Как найти добычу и доказать, что ограбления – наших рук дело?

Кто угодно другой из всего отделения, из всей тюрьмы.

Окажись тогда в этой камере кто угодно другой – и стены засочились бы кровью.

– Слушай.

– Ну?

– Вот что… да, весьма печально, что именно ты не проявил уважения к шнурку, вошел в мою камеру без стука. Я думал о тебе лучше. Ты долго водил за нос Бронкса-легавого. Пару лет. И мне это нравилось.

Уже тогда между ними словно существовала какая-то странная близость. В разгар ненависти, угроз – они как будто были связаны.

Поэтому Сэм продолжил.

– Видишь ли, его мама – она тоже умерла.

– Что?

– Ты меня слышал.

Лео его слышал. Но сначала не понял.

Отвращение, дистанция между Сэмом и тем, о ком они говорили.

– Он твой… брат?

– Да.

– Легавый, который приходил на свидание – мы о нем сейчас говорим? О Бронксе?

– Да.

– Бронкс – твой брат? У вас разные фамилии, но ты БРАТ легавого, который засадил меня сюда?

– Да. Полицейский. Но и мой брат тоже. Полицейский, брат. Ты, Лео, знаешь, как оно бывает между братьями. Только мама нас и связывала. А теперь она умерла, и нам с Джоном больше не о чем говорить.

Там и тогда. Самый первый разговор, то, что понемногу превратилось в дружбу, в глубокое доверие. Ведь у них оказалось столько общего.

Оба ненавидели легавого по фамилии Бронкс.

Оба сидели в тюрьме строгого режима.

Оба были старшими братьями в мирах, устроенных по одному образцу: мать соединяет семью, отец ее разрушает.

Три извилистых километра. Еще более прекрасная, еще более деревенская идиллия. Он проехал через густой лес, через просторные поля, мимо церкви тринадцатого века, мимо усадьбы и крепости восемнадцатого века и свернул – как проинструктировал его Сэм – возле старой школы, которая некогда была полна шумных детей, но в пустоте которой теперь звучало только эхо. Сбросил скорость, когда снова заметил воду, а потом – красный забор; да, он проехал через весь остров, чтобы добраться до красного, в цвет забора, домика, что прятался за сучковатыми неухоженными яблонями.

И вот он на месте. Все такой же огромный, тяжеловес чертов, могучие шаги через лужайку к остановившейся машине. Они обнялись, как было заведено в тюрьме. Два с половиной месяца. Столько они не виделись, столько прошло с тех пор, как Сэм освободился. Время после этого потекло иначе – только когда их общение прервалось, Лео понял, как ценил то, что воспринимал как должное, и как отчаянно, как сильно человеку за решеткой может не хватать настоящего друга. Только когда Сэму после двадцати трех лет отсидки заменили пожизненное на срок, а потом выпустили.

Несколько глубоких вдохов-выдохов. Насколько же вкуснее лесной воздух. Муха, упрямо жужжащая у лица, пара хищных птиц кружит высоко в небе, в остальном – тишина и спокойствие. Ни одного человека.

– И легавые сюда точно не доберутся?

Сэм улыбнулся.

Оба знали, кого Лео имеет в виду.

– Самое безопасное в смысле легавых место в стране. Мой брат ненавидит этот дом. Сам понимаешь, почему. Ты ведь многое знаешь про меня. Про нас.

Сумку на плечо, и они зашагали по траве к заросшему яблоневому саду, который, когда Лео подошел ближе, показался ему еще меньше. Дверь стояла нараспашку; Сэм провел его в спальню, потом еще в одну, они явно вошли с заднего двора.