Хороший немец - Джозеф Кэнон

— Это он так сказал?

— Нет, я говорила тебе — он меня прощает. Когда перестаешь любить человека, это легко, правда? — сказала она — голос ее отдалялся, уносимый воспоминаниями. — Может, никогда и не любил. Только работу. Даже когда он говорит о тебе, возникает такое ощущение. Не любил. Я думала, он будет ревновать, я была готова к этому. Но нет, все мысли о том, что он не сможет вернуться, если ты пустишь в ход эти документы. После этого его коллеги не станут работать с ним. Эти дурацкие документы. Если бы только его отец… — Она замолчала, глядя в сторону, собираясь с мыслями. — Знаешь, о чем он со мной говорит? О космосе. Я стараюсь накормить ребенка теми продуктами, которые ты для нас украл, а он мне толкует о космических кораблях. Его отец был прав — его жизнь там, в его мыслях, не здесь. Не знаю, может, после смерти Петера у него больше ничего не осталось. — Она повернулась к Джейку. — Но забрать у него это сейчас — я так не хочу.

— А чего ты хочешь?

— Чего я хочу? — спросила она себя. — Я хочу, чтобы это все кончилось — для всех нас. Пусть едет в Америку. Он говорит, что нужен им там.

— Они все еще не знают, что получают.

Она опустила голову:

— Тогда не говори им. Оставь ему и это.

Джейк взволнованно выпрямился на стуле:

— Он просил тебя это сказать?

— Нет. За себя он не просит. Речь о других — они для него как семья.

— Не сомневаюсь.

Качая головой, она вынула очередную сигарету.

— Ты тоже не слушаешь. Двое моих мужчин. Им все ясно. Может, он в чем-то прав — для тебя это личный вопрос.

— И ты так думаешь?

— Не знаю… нет. Но ты понимаешь, что случится. Они считают, что все были нацистами.

— Может, он переубедит их. Себя он уже убедил.

— Но не тебя.

— Нет.

— Он — не преступник, — сказала она безучастно.

— Разве?

— А кто это решает? Те, кто победили.

— Послушай меня, Лина, — сказал Джейк, прикрыв спички рукой, чтобы она посмотрела на него. — Никто этого не ожидал. Они даже не знают, с чего начать. Они просто солдаты. Это смешалось с войной, но это была не война. Это было преступление. Не война, преступление. Это случилось не просто так.

— Я знаю, что происходило. Я постоянно слышу об этом. Ты хочешь, чтобы он ответил за это?

— Что, если за это никто не ответит?

— Поэтому должен отвечать Эмиль? Виновник — он?

— Он участвовал в этом. И все остальные — его «семья». Насколько они виновны? Не знаю. Знаю только одно: игнорировать это нельзя — мы не можем допустить этого.

— Он всего лишь занимался расчетами.

— Ты не видела лагеря.

— Я знаю, что ты там видел.

— А чего я не увидел? Сначала даже не обратил внимания, сразу всего не заметишь, это было так… Я не обратил внимания.

— На что?

— Там не было детей. Ни одного. Дети не могут работать, так что они должны были исчезать первыми. Их убивали сразу же. Вот такого. — Он показал на Эриха. — Такого ребенка. Они бы убили его. Вот какие там были расчеты. Как убить Эриха.

Она посмотрела на диван, положила, не прикуривая, сигарету, сложила руки на груди и опять ушла в себя.

— Лина… — начал он.

— Хорошо, — сказала она, высвободила из-под себя ноги и встала, заканчивая разговор.

Подошла к дивану, склонилась над малышом, поправила простыню, осторожно подоткнула ее, постояла, наблюдая, как он спит.

— Я стала такой же, как и все остальные, да? — наконец произнесла она, стараясь говорить тихо. — Как фрау Дзурис. Страдала только она. И я такая же. Сижу Здесь и переживаю из-за своих проблем. — Она повернулась к нему. — Когда нас заставляли смотреть эти фильмы, знаешь, что я делала? Я отворачивалась.

Джейк взглянул на нее. Его собственная первая реакция. Костлявая рука тянет его назад, заставляя смотреть.

— А потом люди успокоились, и тут началось. «Как могли русские заставлять нас смотреть это? Разве они лучше? Вспомните бомбардировки, сколько мы претерпели». Делали все, чтобы выкинуть это из головы. И я вела себя так же. Я тоже не хотела видеть. И вот оно — на твоем диване.

Джейк молча наблюдал, как она прошла к креслу, потирая рукой затылок.

— Ты слишком многого хочешь от нас, — сказала она. — Жить с этим. Все убийцы.

— Я никогда не говорил…

— Конечно, только некоторые из нас. А кто именно? Ты хочешь, чтобы я обратилась к своему мужу. «Это был ты?» К сыну фрау Дзурис? Может, к своему брату? «Ты был одним из них?» Как я могу спрашивать? Может, он и был. Поэтому я такая же, как все. Знаю и не знаю.

— За исключением данного случая, когда знаешь.

Она опустила глаза:

— Он все еще что-то значит для меня.

Джейк встал, подошел к столу, покопался в бумагах и вытащил папку.

— Прочти это снова, — сказал он, протягивая ей досье. — Потом скажи мне, сколько. А я пока прогуляюсь.

— Не уходи. — Она перевела глаза на папку. — Видишь, как он стоит между нами.

— Ну так не ставь его туда.

— Ты хочешь слишком многого, — снова сказала она. — Мы перед ним в долгу.

— И расплатились за это в «Адлоне». Мы в долгу перед ним, — сказал он, кивнув в сторону дивана.

Она присела на широкую ручку кресла:

— Да, и как ты заплатишь? Что ты для него сделаешь? Представь его жизнь в Германии. Ребенок Ренаты.

— Никто не узнает.

— Кто-нибудь да узнает. Ты его от этого не убережешь. — Она согнулась и уставилась на свои голые ноги.

— Ты хочешь оставить его у себя, — сказал он.

Она покачала головой:

— Немецкая мать? Однажды он посмотрит на меня: «Ты была одной из них?» Нет, у него должна быть еврейская семья. Она за это заплатила.

— Тогда найдем такую.

— Вот так просто. Ты думаешь, их много осталось?

— Я поговорю с Берни. Может, он знает кого-нибудь.

— У тебя на все есть ответ, — сказала она, слегка вздохнув. Встала и заходила по комнате, как по клетке, сложив руки на груди. — Тебе все так легко.

— Кроме тебя. Особенно сегодня. В чем дело, Лина? — спросил он, глядя ей в спину, стараясь угадать ее настроение, непостоянное, как ртуть.

— Не знаю. — Сделав еще шаг, она остановилась лицом к двери в спальню. — Именно я хотела, чтобы он оказался здесь. Все, что угодно, только не к русским, думала я. И вот он здесь — что теперь? Я злюсь на него. Потом на тебя. Слушаю тебя и думаю, а ведь ты прав — а я не хочу, чтобы ты был прав. Может, и это касается только меня. Вот такая путаница. — Она помолчала. — Мне не хочется, чтобы ты оказался прав насчет него.