Прохладой дышит вечер - Ингрид Нолль

«Да ладно, не жадничай, ну хочется ребятишкам, — уговаривает Хульда. — Скажи мне лучше, ты хоть в медовый месяц счастлива-то была? О муже своем до сих пор и слова-то доброго не сказала».

Я несправедлива, Бернхард такого не заслужил. Конечно, я была в восторге от замужества, потому что избавилась от гнетущего страха умереть старой девой, что грозило увядающей уже Фанни. Мне безумно нравилось произносить «мой муж», я наслаждалась тем, что сплю с мужчиной в одной постели. А когда я наконец забеременела, доказав всем, что ничем не уступаю остальным женщинам, счастье мое было почти совершенным.

«Почти», потому что могло бы быть и лучше. Бернхард поучал меня как школьницу. Он меня любил, разумеется, но какой же это был зануда! Он хмурил брови и тряс головой каждый раз, когда мне хотелось без особого повода над ним посмеяться. Каждое утро, чтобы «сделать мокрую укладку», он погружал свою многомудрую главу в раковину, наполненную водой, разделял свои тонкие русые волосы ровным пробором и укладывал их на две стороны отдельными прядками. А я смотрела на него и хихикала, пока он наконец не стал закрывать за собой дверь в ванную.

Студенты скатываются вниз неожиданно быстро, значит, они действительно обшарили только три маленькие комнатки и не перевернули там все вверх дном. Феликс один заходит в мою сверкающую новенькую гостиную. Он тащит большую коробку из-под конфет. Добрался все-таки.

— Ба, можно мне немного порыться в твоих сокровищах? — спрашивает он совершенно бесцеремонно.

«Дай мне упокоиться с миром, а тогда все — твое», — чуть было не вырвалось у меня. Но я молчу, беру у него коробку с тиснеными розами и выцветшей этикеткой «Лучший шоколад от „Штольверк“» и снимаю с нее резиночки, державшие крышку. Я уж и не помню сама, что хранила в ней все эти десятилетия.

— Ракушки, — удивляется Феликс.

Испанский веер, меню из дорогого ресторана, жемчужины от порванной нитки бус в конверте, фотокарточки малышей, детей моих подруг (чьи они и кто из них кто — теперь уже не узнать), индийские украшения моей старшей дочери. Мы с Феликсом дружно загораемся жгучим любопытством. Он чувствует, от этих вещичек веет чем-то неизвестным. Вот он открывает маленькую белую коробочку для украшений, и у меня на лбу выступает пот.

— Железный крест первой степени! — ахает внук. — Чей это?

— Моего мужа, — отвечаю я и быстро кладу награду обратно на ватную подушку в коробочку.

— На войне ведь многие погибли, — утешает меня Феликс, заметив, что я погрустнела.

— После Альберта мужчины в нашей семье стали умирать один за другим, — откликаюсь я. — Через четыре года умер отец. В начале войны, в тридцать девятом, не стало брата Хайнера. Он отправился с нашими войсками в Польшу военным корреспондентом и не вернулся. Старшего нашего брата признали сначала к военной службе непригодным и оставили хозяйничать в его деревенских владениях. Потом и его призвали, а жене его выделили работников из пленных поляков. Эрнст Людвиг погиб под Севастополем в сорок втором.

Феликс кивает на коробочку с наградой:

— А твой муж?

— Летом сорок третьего на Днепре. Я получила похоронку, там что-то говорилось о том, как он героически сражался. А потом прислали и орден, наградили посмертно.

— Значит, Хуго оказался самым живучим? — шутит внук, пытаясь отвлечь меня от печальных мыслей.

— Да, Хуго не призвали. У него двух пальцев на левой руке не было. А в сорок четвертом он попал к французам в лагерь для военнопленных. Да уж, по сравнению с другими, ему фантастически повезло.

— Да и тебе, похоже, тоже немало, мировая ты моя бабуля.

Он уходит на кухню, чтобы наконец закончить и ее. А меня бросает в жар, мне кажется, что я снова слишком много выболтала.

После обеда я прошу девчонок отвезти меня в город.

— Если Макс одолжит машину, конечно отвезем, — соглашается Сузи, — а может, мы лучше сами съездим, купим все, что нужно, зачем вам беспокоиться.

Мне нужно в парикмахерскую, но сначала я хочу купить себе новое платье. Не могли бы барышни мне помочь выбрать что-нибудь приличное? Мой разлюбезный Феликс, он, конечно, милый, но в этом от него никакого проку.

Элегантная Ида избаловала Хуго, да он и сам всегда обращал внимание на красиво одетых женщин. Тут в разговор вступает Танья:

— А мне так нравится ваш спортивный костюмчик, он вам так идет, я бы на вашем месте ничего другого и не…

— Вы же раньше часто в Америку ездили, Феликс рассказывал, — перебивает ее Сузи, — и наверняка видели: там пожилые люди плюют на условности.

Не мешайте все в одну кучу, протестую я, там столько же благообразных старичков и старушек, сколько и здесь, но спортивный костюм ни при чем тут вовсе.

— У меня для торжественного случая ничего нет, — признаюсь я им как дама дамам. — Да я и в моде-то нынешней не разбираюсь. Вы бы помогли мне, я ведь не пойму даже, что мне идет, а что нет.

— Тань, у тебя это лучше получится, — говорит Сузи, — я только джинсы ношу.

И мы с Таньей наконец выезжаем в город. Только сели в машину, она за сигарету и спрашивает: вышла бы я на ее месте замуж за мужчину старше на двадцать семь лет?

— Не надо, — советую я, — с какой стати?

— Ну, по любви, — уточняет она, несколько смутившись.

— А почему вы, собственно, именно меня решили спросить? Если уж вы решили идти за него замуж, на что вам мои советы?

— Я подумала, вы, наверное, без предрассудков… — Она краснеет.

— Да кто он такой вообще? Он хоть богат? — сержусь я.

— Он разведен, — захлебываясь от эмоций, рассказывает Танья, — зарабатывает хорошо, но у него трое детей и бывшая жена — так что алименты будь здоров какие.