Сердце Ангела - Уильям Хьёртсберг

Они играли блюз. Рояль пульсировал и рокотал, то и дело гитара по временам, словно колибри, влетала в переплетения мелодии. Кенни не солгал: Свитова левая была божественна. В барабанщике не было нужды. Поверх мрачных переходов контрабаса Свит вывел нежнейший узор печали, и когда он запел, голос его был полон сладостного страдания:

Жизнь доконала, и я пою свой вуду-блюз.

Петро лоа, оставьте мой дом.

Зомби стонут всю ночь под окном.

Жизнь доконала, и я пою свой вуду-блюз.

Зузу-мамбо любила хунгана.

Зузу знала: с Эрзули[9]не шути.

Зузу стала рабыней от заклятья тамтама.

Теперь у ней на могиле пляшет Барон Самеди.

Жизнь доконала, и я пою свой вуду-блюз…

Первая часть выступления закончилась. Музыканты переговаривались, смеясь утирали лица большими белыми платками. Потом не спеша перебрались к бару. Я сказал бармену, что хочу угостить музыкантов. Он поставил перед ними стаканы и кивнул в мою сторону.

Двое из них взяли выпивку, глянули на меня и растворились в толпе. Ножка Свит уселся на табурет в дальнем конце стойки, привалился к стене большой седеющей головой и принялся наблюдать за людьми в зале. Я взял свой стакан и стал пробираться к нему.

— Спасибо вам, мистер Свит, — сказал я, взбираясь на соседний табурет. — Вы — гений.

— Зови меня Ножкой, сынок, я не кусаюсь.

— Как скажете, Ножкой так Ножкой.

Широкое бурое лицо Ножки было все изрезано морщинами, как плитка жевательного табака. Густые волосы были цвета сигарного пепла. Костюм из блестящей синей саржи, казалось, вот-вот лопнет по швам на его туше, однако ножки в черно-белых лаковых туфлях были маленькие и изящные, как у женщины.

— Мне понравилась последняя вещь.

— Я ее в Хьюстоне написал, на салфетке, лет сто назад.

Он засмеялся, и белый полумесяц улыбки прорезал коричневые морщины, словно возвещал конец лунного затмения. На одном из передних зубов у него была золотая коронка с прорезью в виде перевернутой пятиконечной звездочки. Заметная штучка.

— Так вы в Хьюстоне родились?

— Еще чего! Так, проездом был.

— А вы откуда?

— Я? С Юга, откуда ж еще? Чистокровный орлеанец. Меня антропологу показать — в обморок упадет. Да мне еще четырнадцати не было, а я уже по барам лабал. Всех ребят знал: и Банка Джонсона, и Джелли Мортона. С самим Армстронгом дружбу водил. В Чикаго по реке наезжал.

Тут Ножка разразился гомерическим хохотом и хлопнул себя по коленям. В тусклом свете блеснули перстни на толстых пальцах.

— А вы меня, часом, не дурите?

— Ну, может, малость и дурю.

Я усмехнулся и понюхал свой коньяк.

— Хорошо, когда есть что вспомнить.

— А ты книгу, что ли, пишешь? Я вашего брата за версту чую, как лис несушку.

— Почти в точку, старый лис. Я сейчас пишу кое-что для «Лук».

— Да ну? «Лук» вспомнил про Ножку Свита! Тут Дорис Дэй, а тут я, так, что ли? Здорово!

— Знаете, не хочу вас обманывать. Это будет статья про Джонни Фаворита.

— Про кого?

— Про Фаворита, певца. Он еще у Симпсона в ансамбле пел лет пятнадцать назад.

— Ну-у! Симпсона-то я помню. Он на барабанах стучал, как отбойный молоток.

— А про Фаворита что-нибудь помните?

Коричневая физиономия Ножки изобразила святую невинность ученика, не знающего ответа.

— Нет. Ничего не помню. Может, он потом имя сменил? Его теперь не Синатра зовут? Нет? Не Вик Дамон?

— Может быть, у меня неверные сведения, но, я так понял, вы с ним были друзья.

— Слушай, сынок, он как-то записал одну мою песню. За гонорар ему спасибо, но от этого мы с ним друзьями не стали.

— А я видел в «Лайф» фотографию, вы там пели вместе…

— Да, помню. Это было в баре у Дикки Уэллса. Я его там видел пару раз, но он не ради моих красивых глаз приезжал.

— А ради чьих же?

Ножка прикрыл веки и придал физиономии ернически постное выражение.

— Все тебе расскажи. Дела-то чужие…

— Так ведь теперь, наверно, все равно уже: сколько лет прошло! У него тут что, дама сердца была?

— Да-а, то была дама. Тут уж ничего не скажешь.

— А как ее звали?

— Ну, тут-то секрета нет. Кто здесь до войны жил, все знают, что у Евангелины Праудфут были шашни с Джонни Фаворитом.

— Смотрите-ка, а в газетах ничего не было.

— Эх, сынок, в то время, если уж с цветной связался, лучше было помалкивать.

— И кто же была эта Евангелина?

Свит улыбнулся.

— Негритянка из Вест-Индии. Красавица. Королева. Она его лет на десять старше была, а то и на пятнадцать, а так выглядела, что он рядом с ней щенком казался.

— И где мне ее найти?

— Не знаю, я ее уж лет сто не видел. Она ведь болела потом… А магазин-то ее стоит еще. Зайди, может, она там.

— А что за магазин? — Я изо всех сил старался избегать сыщицких интонаций.

— Гомеопатия какая-то. Это на Ленокс-авеню. Раньше она, кроме воскресенья, всю неделю до двенадцати ночи работала.

Тут Свит театрально подмигнул:

— Ну все, труба зовет. Пора опять играть. Посидишь еще?

— Я попозже подойду.