Белый ниндзя - Гейл Линдс

Пятнадцать дней настоящего лета пришли и на верхние склоны Ходаки в Японских Альпах. Ярко-черные тона уступили место сероватым. Нагромождения скал как-то смягчились, казались менее беспощадными. Снег потерял свою хрупкую корочку, и даже ледники кое-где подтаяли, дав начало студеным ручьям. Три дня после того, как они с Жюстиной приехали в Японию, Николас преодолевал последний участок пути, ступая по каменистой тропе, ведущей к хижине Канзацу.

— Много ли раз я приходил сюда? — спросил Николас, когда его учитель открыл дверь при его приближении.

— Нет, — улыбнулся Канзацу, — такие встречи бывают только раз. — Он отступил в полутьму хижины. — Входи.

После чая Канзацу признался:

— По правде говоря, я не думал увидеть тебя вновь.

— Разве Ваш дар ничего Вам не говорил?

— Нет, — ответил Канзацу, — на твои дела мои пророчества не распространяются. — Он немного помолчал. — Значит, Сендзина уже нет.

Николас удивился.

— Вы знали его имя?

— Не только имя, Николас. Он был какое-то время моим учеником. Поэтому я отлично знал, какую опасность он собой представляет, и мне было страшно. Но когда ты пришел сюда впервые, карабкаясь на Ходаку, задирая голову, чтобы взглянуть на свою Немезиду, Черного Жандарма, я понял, что есть надежда.

— Если Вы знали, что Сендзин опасен, то зачем Вы его учили? — спросил Николас.

— По правде говоря, я не учил его, — глаза Канзацу под сумрачными бровями были непроницаемы. — Я назвал его учеником просто для удобства, не имея термина для того, чтобы лучше описать наши с ним взаимоотношения. Сендзин пришел сюда, чтобы испытать меня, точно также, как он испытывал перед этим моего брата Киоки. Я предвидел смерть брата и, соответственно, знал, каким образом можно обмануть дорокудзая. Когда он впервые появился здесь, он был куда сильнее меня. Он владел языком Кширы — языком светозвукового континуума. Это более продвинутая форма Тао-Тао.

Канзацу пожал плечами.

— Я делал, что мог. Я ублажал его. Все, что мне удалось сделать, так это утаить от него мои способности предвидения и мою неприязнь к нему. Поэтому много лет спустя, когда он сделал тебя широ ниндзя, он убил моего брата Киоки, а не меня. Киоки допустил ошибку, угрожая Сендзину. А я заставил его поверить в то, что безвреден для него. Более того, он считал, что научился у меня кое-чему, живя здесь. Сендзин не считал меня врагом. Ему и в голову не приходило, что я могу тебе помочь, даже если бы ты знал, как найти меня.

Что-то в пропахшей благовониями хижине зашевелилось, замаячило за спиной Николаса, вызвав неприятное чувство. Он тряхнул головой.

— Не понимаю. Вы знали, что Сендзин убьет вашего брата, и Вы ничего не сделали, чтобы остановить его?

— Это не так, — возразил Канзацу. — Я воспитал тебя.

— Меня? Но как Вы могли знать, что я остановлю его, если даже Вам это было не под силу?

— Потому что, дорогой мой Николас, ты — избранник. Последний в роде Со-Пенга и хранитель тандзянских изумрудов.

— Значит, это правда.

Канзацу кивнул.

— Более правдивой правды не бывает.

— Я хотел расспросить о своем деде, — сказал Николас. — Был ли он тем обманщиком, лжецом и убийцей, каким его считал Сендзин?

— Разве это так важно?

— Очень важно, — ответил Николас. — Для меня. Канзацу вздохнул и встал. — Давай продолжим этот разговор на Ходаке.

Они вышли из хижины, перешли через длинную ложбину, покрытую снегом.

— Вот правда, — сказал Канзацу. — Там, — прибавил он, указывая рукой в сторону Токио, — там правды нет. Но ты и сам это знаешь. Иначе не проделал бы такой долгий путь сюда. — Они шли, оставляя следы на снегу, который тихонько подтаивал. В чуткой тишине гор можно было даже расслышать этот звук таяния. — Но я должен предупредить тебя, Николас, что правда может быть опасной. Часто лучше повернуться к ней спиной и уйти прочь, не оглядываясь.

— Я хочу знать, — упрямо сказал Николас. — Я должен знать.

— Да, — медленно подтвердил Канзацу, — конечно, должен. — В его голосе была странная нотка, будто он с неохотой и печалью в сердце принимал неизбежное.

Они пересекли ложбину, прошли по черной каменной гряде, с которой ветры давно сдули снег. Ниже был провал в четыре тысячи футов глубиной, выше — отвесная стена Черного Жандарма, уходящая в сиренево-голубое небо.