Идеальный сын - Лорен Норт

Дениз, склонив голову, проходит мимо. Я уже закрываю дверь, но тут она поворачивается и говорит:

– Хотела только спросить… Вам звонил кто-нибудь?

– Что? – Чувствую, что ответила резко, хотя и не хотела. Но я так устала. Да о чём вообще можно ещё разговаривать?

Она качает головой, отходит назад.

– Да нет, ничего. Не важно. Рада была повидаться, Тесс. Простите меня.

И она уходит во мрак наступающей ночи. Где-то слышится сигнал открывающейся двери.

Захлопываю дверь, пытаясь понять, о чём же меня спросила Дениз. Звонок какой-то. О чём она? А я ведь совсем забыла спросить про вторую бронь на рейс. А впрочем, мне сейчас уже всё равно. Бог с ним, лучше думать о тебе.

Марк, милый, ты мог бы и не лететь. Ты не должен был оказаться в этом самолёте. Если бы ты только развернулся и поехал обратно домой.

Тесси, ну прекрати. Не важно уже.

Важно. Но я так устала, что спорить не хочется.

Бреду по дому, рукой веду по стене. Голова идёт медленными ленивыми кругами, от чего мутит, и сил нет совсем. Совсем.

Джейми спит лицом вниз. В углу ночник освещает комнату слабым голубоватым светом. С порога мне не видно его лица, но как-то я понимаю, что он плачет.

– Джейми, маленький, ты чего? – Сажусь рядышком на кровать.

Он поднимает голову, смотрит на меня. Даже во мраке комнаты нельзя не заметить, как испуганно он смотрит на меня своими глазками, словно стеклянными от слёз.

– Малыш, ты что, слушал, что тётя сказала?

Джейми кивает, снова опускает голову.

Меня разбирает злость. То ли на Дениз – пришла тоже, от чувства вины избавиться, – то ли на Джейми – подслушивать вздумал, – не знаю, не могу понять. Только скрежещу зубами, жду, пока отпустит и снова можно будет что-то сказать, не боясь сорваться.

Джейми же не виноват.

Ложусь в одноместную кроватку, втискиваясь между сыном и стенкой.

Ему нужно, наверное, что-то сказать, как-то утешить. Но в голове пустота: ты не должен был садиться в этот самолёт.

Говорить тяжело, слова выходят такими же неясными, как мысли.

– Мне так горько.

Тесси, ты справишься, в прошлый раз же справилась.

Нет, Марк. В прошлый раз всё было совсем по-другому. В прошлый раз мне плохо было, потому что мы бы могли Джейми родить братика, сестрёнку, и что же, не будет этого никогда? Лежала, плакала, представляла себе семью, о которой столько мечтала. Бесилась, думая, что же с нами не так и как мы вообще будем жить, если у нас не получится семьи, которая мне так нужна.

А ты не понимал меня. Ты говорил, что одного Джейми достаточно. В чём-то это и так, но в чём-то – совсем нет. Дело же не в Джейми было, а в том, что я себе представляла: вот мы поехали на несколько дней на пляж или за столом на Рождество сидим, а дети играют, смеются.

На этих мыслях я и зациклилась. Тревога съедала меня изнутри, и в конце концов ничего больше в душе не осталось. Червячок-сто тревог, вот как папа говорил. Я рассказывала? Увидит меня, скажет: «О, снова у Терезы её червячок-сто тревог поселился». А потом протянет руки, даст забраться на колени. Мне лет 6–7, я вытру лицо о рукав его рубашки и начну рассказывать, как боюсь, что наш дом волнами смоет или унесёт ураганом, что мы вдруг все попадём в аварию или встретим маньяка, и ещё тысячи разных «или».

Пока росла, страхи менялись, но тревога осталась та же.

Я пыталась от тебя её скрывать, Марк. Пыталась её запрятать куда поглубже, чтобы вопросов типа «а вдруг» не задавать, чтобы голос не дрожал от страха. Но ты всё равно чувствовал, что я беспокоюсь. Поэтому, наверное, и недоговаривал – не рассказал ни про то, над чем таким секретным работаешь, ни про то, что денег занял у брата. А ещё о чём ты решил умолчать?

И вот то, что я чувствую сейчас, это не тревога, какая раньше была. Меня как будто чего-то взяли и просто лишили, словно на теле образовалась рваная рана, которая постоянно кровоточит. Да я и сейчас тревожусь, но не только.

От усталости думать становится всё тяжелее, веки слипаются. В почти полной темноте рядом с Джейми я чувствую, как снова расползается туман, и в конце концов ничего, кроме тебя, я больше не вижу.