Незаметные убийства - Гильермо Мартинес

Мужчина внезапно замолчал и встал. Дверь открылась, и Лорна вывезла каталку. Казалось, девочка заснула. Мужчина обменялся парой слов с Лорной и теперь уже сам повез каталку по коридору в палату. Лорна с загадочной улыбкой ждала, пока я к ней подойду. Она стояла, держа обе руки в карманах, так что халат из очень тонкой ткани красиво обтягивал грудь.

— Вот так сюрприз! Как это тебе пришло в голову сюда заглянуть?

— Захотелось увидеть тебя в медицинском халате, в роли медсестры, — ответил я.

Она очень соблазнительно развела руки, словно собиралась повернуться вокруг своей оси, демонстрируя мне себя, и я поцеловал ее — но только один раз.

— Есть какие-нибудь новости? — спросила Лорна, и ее глаза от любопытства сделались совсем круглыми.

— Ни одного нового преступления, — ответил я. — Мы только что побывали на втором этаже, Селдом водил меня в палату к Фрэнку Калмэну.

— А папа Кэтлин, как я видела, уже прицепился к тебе, — бросила Лорна. — Надеюсь, он не слишком тебя утомил. И разумеется, рассказывал про спартанцев и призывал чуму на головы христиан. Он вдовец, и Кэтлин — его единственная дочь. Он взял отпуск на своей работе и вот уже три месяца практически не выходит из больницы. И читает все, что хоть как-то связано с пересадкой органов. На мой взгляд, он уже немного того… — Она покрутила пальцем у виска.

— Я собирался поехать в Лондон, — сказал я, — на выходные. Хочешь, поедем вместе…

— Нет, в эти выходные я не могу, у меня дежурство — две ночи подряд. Знаешь что? Пойдем посидим в кафетерии, и я напишу тебе адреса подходящих bed and breakfast[18]и расскажу, где следует непременно побывать.

— Кстати, — бросил я словно между прочим, когда мы направились к лифту, — а я и не предполагал, что Артур Селдом бывал у тебя дома.

Я смотрел на нее с безмятежной улыбкой, и она тоже заулыбалась после минутной заминки.

— Он принес мне свою книгу. Хочешь, я составлю тебе еще один список — тех мужчин, которые бывали у меня дома, и он будет довольно длинным.

Когда я вернулся на Канлифф-клоуз и спустился к себе в комнату, я обнаружил под одной из тетрадей конверт, приготовленный для миссис Иглтон. Я тотчас вспомнил, что после того проклятого дня так и не собрался отдать Бет деньги за жилье. Я положил в сумку одежду на пару дней, взял конверт с деньгами и поднялся по лесенке. Бет попросила из-за двери, чтобы я подождал. Когда она открыла, я увидел, что она выглядит вполне спокойной и отдохнувшей, словно долго пролежала в ванне. Волосы у нее были влажными, она стояла перед открытой дверью босиком, в тщательно запахнутом велюровом халате. Она пригласила меня пройти в гостиную. Я с трудом узнал комнату. Все было новое; портьеры, ковер, мебель. Дом обрел более уютный, более интимный вид. Правда, эта уютность казалась позаимствованной из какого-то модного журнала, посвященного интерьерам, и тем не менее я нашел перемены приятными. И еще мне подумалось, что она поспешила избавиться даже от малейших деталей, которые могли бы напомнить про миссис Иглтон. И это, вне всякого сомнения, удалось. Я сообщил ей, что намерен провести выходные в Лондоне, она в свою очередь сказала, что тоже собирается уехать — на следующий же день после похорон. Дело в том, что их оркестр отправляется в небольшое турне в Эксетер и Бат. Вдруг из ванной комнаты до нас донесся плеск — как будто какой-то тучный человек перевернулся в воде. Мне показалось, что Бет ужасно смутилась, как будто я застал ее за чем-то предосудительным. Видимо, одновременно со мной она вспомнила, с каким пренебрежением отзывалась о Майкле всего пару дней назад.

На поезде я добрался до Лондона и два дня бродил по городу под мягким и ласковым солнцем, словно потерявшийся — на свое счастье — турист. В субботу я купил «Оксфорд таймс» и прочел маленькую заметку, посвященную похоронам миссис Иглтон. Там же коротко излагалась история ее смерти, но без каких-либо новых подробностей. В воскресенье об этом деле газета уже не вспоминала. На «Портобелло-роуд»[19]я, думая о Лорне, нашел хорошо сохранившийся, хотя и довольно пыльный, томик воспоминаний о Лукреции Борджиа и на последнем ночном поезде вернулся в Оксфорд. В понедельник утром, не слишком выспавшись, я отправился в институт. На дороге, поворачивающей на Канлифф-клоуз, я увидел какого-то зверька, явно сбитого автомобилем минувшей ночью. Мне пришлось пройти совсем рядом с ним. Подобных зверей я никогда прежде не видел и едва подавил приступ тошноты. Что-то вроде большой крысы… Длинный темный хвост лежал в лужице крови. Голова зверька была полностью раздавлена, остался только нос с очень широкими ноздрями, совсем как у поросенка. Где-то в районе живота, словно из разорванной сумки, выпал наружу еще не родившийся детеныш. Я невольно ускорил шаг, стараясь убежать от того, что тем не менее отлично успел разглядеть. Бежал я и от дикого, почти необъяснимого ужаса, который это зрелище во мне пробудило. Всю дальнейшую дорогу я пытался выкинуть из головы и забыть увиденное. Я поднялся по ступенькам Института математики, словно передо мной замаячили двери убежища. Я толкнул вертящуюся стеклянную дверь и тотчас заметил листок, прикрепленный скотчем к стеклу. В первую очередь мне в глаза бросилось изображение рыбы — в вертикальном положении. Рисунок был выполнен черными чернилами, очень схематично — это были почти что две круглые скобки. Над рисунком имелась надпись, составленная из вырезанных газетных букв: «Второй в серии. Больница Радклиффа, 2.15 p. m.».